Вы находитесь здесь: Главная / ВЧК / Чета Хребтовых

Чета Хребтовых

Воспоминания старого чекиста

История, о которой я хочу рассказать, происходила осенью 1918 г. в Перми, в штабе 3-й армии восточного фронта. Однажды осенью наш чекистский орган при штабе 3-й армии обратил внимание на то, что некоторые сотрудники штаба, Чета Хребтовыхглавным образом специалисты, часто бывают в обществе определенного круга женщин. Свои встречи с этими дамами сотрудники штаба, среди которых бывали и ответственные работники, устраивали в Европейской гостинице, где нередко происходили и выпивки. Европейская гостиница была отведена под расквартирование штабных сотрудников, так что присутствие их там не вызывало внешне никаких сомнений. Однако, несмотря на это, у нас были серьезные данные для того, чтобы тревожиться на счет круга, в котором вращались сотрудники штаба. Для проверки наших сомнений я решил посетить Европейскую гостиницу. Такое посещение не вызывало трудностей, так как среди проживающих там сотрудников штаба у меня было много знакомых.

Дамы, посещавшие наших штабных были дочерьми местных купцов, торговцев, попов и местной интеллигенции, т. -е. теми, которым никак не следовало вертеться в среде военных работников большевистской армии. Вся группа этих женщин, человек 8-9, за исключением одной постарше, были в возрасте 18-24 лет. Старшей из них — умной, живой и энергичной блондинке — на вид можно было дать лет 30-32. Просто одетая, с всклокоченными волосами, она весело порхала среди всех собравшихся, налету схватывала все происходившие вокруг разговоры, подавая свои реплики и оживляя беседу. Среди остальных своих, хотя и более молодых, подруг она выгодно выделялась своей живостью. Когда я вошел, эта незнакомка украдкой, искоса стала поглядывать на меня, продолжая оживленный разговор со своим собеседником. Заметив ее косые взоры, я незаметно отодвинулся в тень, с тем, чтобы в полуоборот следить за ней. Она еще раза два испытующе посмотрела на меня и, очевидно, заметив мое наблюдение за нею, как-то неестественно и деланно оторвалась от своего собеседника и кинулась ко мне: «Ах, мы с вами еще не знакомы! А я ведь о вас много хорошего слышала!»— От кого?» — «Да кто же вас здесь не знает!»— ответила без запинки незнакомка. Среди обитательниц гостиницы меня как раз почти никто не знал.

Посидев немного, я распрощался и ушел. Недолгое пребывание в гостинице, однако, с достаточной ясностью убедило меня в том, что женщинам, посещавшим штабников, решительно нечего делать среди сотрудников штаба пролетарской революционной армии.

Военно-агентурная разведка буржуазных капиталистических армий свою осведомительную шпионскую работу в армиях противника, помимо подкупов и проч., почти всегда вела при помощи женщин. Надо было держать ухо востро.

Время в городе и на фронте 3-й армии в ту пору было тревожное. Под напором чешских и колчаковских регулярных частей наши отряды хотя и с упорными боями, но шаг за шагом отступали на запад. Кулацкие повстанческие и белогвардейские банды кишмя кишели в нашем тылу. Медлить было нельзя. Надо было действовать решительно и притом немедленно. Вернувшись в отдел, я тут же по полевому телефону позвонил покойному Н. Толмачеву, бывшему тогда начальником политотдела 3-й армии.

— Николай, ты?

— Да, это я. А ты что в такую пору звонишь?

— У меня имеется большое сомнение на счет общества, в котором вертятся наши штабники в Европейской гостинице.

— А разве у тебя имеются какие-либо данные?

— Данных у меня решительно никаких, но публика, среди которой штабники вращаются, мне крепко не нравится. Я бы хотел проверить этих женщин, но для этого нужно разрешение Реввоенсовета, так как с «визитом» придется придти к ряду штабных работников.

— Да, я слышал, что там происходят какие-то непристойные пьянки, и сегодня я звонил к тебе об этом, но тебя не было. Я завтра потолкую об этой истории с Лашевичем, и тогда решим, что делать. Во всяком случае, если у тебя есть какие-либо подозрения, то церемониться не следует. Ты подготовь своих ребят, и завтра ударим по этой братии. Хорошо?

— Хорошо!

На другой день утром Толмачев сообщил, что Лашевич не возражает против проверки посетительниц штабников в Европейской гостинице. Комиссар штаба тов. П. П. Горбунов также подтвердил разрешение Реввоенсовета. Вечером все посетительницы штабников в гостинице были задержаны и приведены в Отдел военно-полевого контроля штаба армии. После предварительного беглого допроса задержанных выяснилось, что они все, кроме вчерашней моей собеседницы, для военного контроля особого интереса не представляют. Все задержанные оказались местными жительницами из буржуазных семей, а моя собеседница оказалась пришлой, недавно осевшей в Перми. На допросе она держала себя спокойно, твердо и четко давала, видимо, заранее заученные ответы. В общем повесть ее была такова: она — бывшая жена капитана 1 ранга русского военного флота Хребтова; до средины лета 1918 г. вместе с мужем была в Архангельске, а когда пришли белые и англичане, ее мужа хотели мобилизовать в действующую против советской власти белогвардейскую армию. Из-за этого она и муж решили бежать в Советскую Россию. До фронта они ехали с мужем вместе, а здесь разошлись и в одиночку решили пробраться через фронт. Она перешла фронт благополучно, а что сталось с ее мужем, Хребтовым, она не знает. В Перми она поступила в военкомат, сблизилась с военкомом, затем разошлась и сошлась с комиссаром артиллерийской базы, у которого работала секретарем во время ареста, будучи уже его женою. О своем муже Хребтова сказала, что она теперь его забыла, разлюбила, не думает о нем и т. д. Рассказ свой Хребтова вела искусно, гладко. На вопрос, почему она сошлась с молодыми буржуазными женщинами, Хребтова ответила, что ей, как интеллигентке, с работницами трудно сойтись, так как они ее не поймут. Старые купчихи и аристократки ей враждебны и чужды, а молодежь более восприимчива, и она собирается их культурно повести за собой, что ей и удается, и т. д. Все же оставалось непонятным, как женщина одна в условиях северного фронта, по лесам и болотам, могла пробраться через две линии огня. И еще — если она хотела «воспитать» молодых буржуек, то почему она повела их по линии пьянок. Свой арест Хребтова объясняла чистой случайностью и недоразумением, уверенная, что знающие ее штабники дадут о ней хороший отзыв. Хорошего отзыва, однако, никто не давал.

Штабники притихли. Пьянки прекратились. А недоуменные вопросы у нас оставались неразрешенными.

Повторный допрос подруг Хребтовой, однако, дал нам нить, которая в дальнейшем позволила повести следствие по более реальному пути. Одна из допрошенных девиц, подруг Хребтовой, показала, что однажды она с Хребтовой заходила на квартиру к ее бывшему мужу,— офицеру Хребтову. Хребтовы при ней не беседовали, а удалились в соседнюю комнату, о чем-то таинственно шушукались и шептались, а о чем именно — допрошенная девица показать не может.

Хребтова сначала пыталась категорически отрицать свою встречу с мужем в Перми, но когда ей была устроена очная ставка с ее подругой, она после некоторой запинки признала этот факт. По словам Хребтовой, она скрыла от нас присутствие мужа в Перми потому, что боялась, как бы ЧК его не арестовала, как бывшего офицера, перешедшего фронт белых.

Арестованный нами Хребтов на все поставленные ему вопросы давал точь-в-точь такие же ответы, как и его жена. Было ясно, что Хребтовы заранее тщательно изучили свой образ действий на случай их ареста и те роли, которые каждый из них должен играть. Хребтов продолжал считать Хребтову своей женой. На ее «вольности» и сожительство с другими мужчинами смотрел сквозь пальцы, считая, что Хребтова очень темпераментная и увлекающаяся женщина, но человек очень добрый и хороший, поэтому порывать с нею окончательно он не хочет.

Хребтов работал в советском учреждении и считался там хорошим работником. По показаниям хозяйки квартиры, к нему заходили часто два инженера, с которыми он, запершись, тихо беседовал. Он с ними потом куда-то надолго уходил. Обычно домой возвращался поздно, а иногда и вовсе дома не ночевал. Всех этих данных было недостаточно, чтобы установить, что перед нами отъявленные контрреволюционеры, ловко и искусно прячущие концы своих преступлений. Случай, однако, помог нам пролить свет на тайну четы Хребтовых.

В датском консульстве в Перми дипкурьером работал один авантюрист, который, по показаниям девиц, подруг Хребе-товой, имел с нею какие-то деловые отношения. После ареста этого типа у него было отобрано шифрованное письмо на имя Хребтовой от ее знакомых из Ленинграда. По предъявлении ей письма, Хребтова признала, что действительно у них есть такие знакомые в Ленинграде, что она с ними переписывается, но что ей непонятно, почему они шифруют письма. Шифра она совершенно не знает, и тут просто какое-то недоразумение. С дипкурьером она познакомилась случайно, а письма через него стала посылать потому, что почта почти не доходила, дипкурьер же доставлял их аккуратно за плату.

Хребтов также признал своих ленинградских знакомых, но относительно шифра решительно отказался дать какие-либо объяснения, заявив, что он не в курсе вопросов и переписки, которую его жена вела с ленинградскими знакомыми.

Датский дипкурьер решительно отказался давать, какие-либо показания, поставив нас перед угрозой о том, что его правительство за него заступится и что наши действия не останутся безнаказанными. Заступник дипкурьера и патрон — датский консул — действительно, бросился хлопотать о дипкурьере в Реввоенсовет 3-ей армии, но там ему заявили, что это дело находится в руках начальника военно-полевого контроля и что консулу надо переговорить либо с ним, либо по прямому проводу с ВЧК. Консул решил зайти ко мне. Принял я его очень любезно, но наотрез отказался освободить дипкурьера, по тем мотивам, что дипкурьер связан с белогвардейской контрреволюционной организацией, и заявил ему, что до той поры, пока следствие над задержанными белогвардейцами не будет совершенно закончено, дипкурьера освободить мы никак не сможем. Консул пробовал настаивать и нажимать на меня, подчеркивая, что он единственный здесь представитель иностранных держав и что мы с этим должны считаться, если не хотим окончательно порвать связь с западноевропейскими державами.

— Мы здесь не политики, а люди военные,— ответил я консулу, чтобы отвязаться от него.— Здесь действующая пролетарская армия, и каждый, выступающий против диктатуры пролетариата, без различия его подданства будет беспощадно уничтожен нами, а вы, если хотите заступиться за своего дипкурьера, можете обратиться по этому вопросу либо в Наркоминдел, либо в Совнарком, и притом поскорее, а то кто его знает, какой оборот дела может принять следствие над вашим дипкурьером.

Видя полную неудачу своего визита ко мне, консул поднялся, распрощавшись со мною, надвинул шляпу на глаза и, бросая на меня свирепые взгляды, быстро скрылся за дверью. Обращался ли он в ВЧК, НКИД или в Совнарком — не знаю, но больше о дипкурьере речи у нас с ним не было.

Прошло несколько недель. Дела наши на фронте резко изменились к худшему. Превосходящие силы белой армии Колчака, завладев Нижним Тагилом и почти всей горнозаводской ж. д., грозной тучей напирали на наши ослабевшие войска, выбив их из широкого железнодорожного плацдарма и загнав в пермскую пробку. Привыкшие к железнодорожному способу ведения войны, наши части, не доходя Перми, были высажены из вагонов и развернуты отдельными отрядами в походном порядке. И без того плохо налаженное снабжение нашей армии из-за нарушения транспортных условий еще больше ухудшилось. Пользуясь этим, контрреволюционные организации в городе и тылу, повели открытое выступление против нас. Надо было принять решительные меры к подавлению кулацких восстаний. Одновременно приходилось производить эвакуацию города и в том числе эвакуировать арестованных контрреволюционеров, следствие по делам которых еще не было закончено. Резкие неуспехи наши на фронте предрешили сдачу Перми Колчаку.

Уральским Областным Ревкомом совместно с Реввоенсоветом 3-й армии была создана ревтройка в составе тт. Самсонова, Харитонова и Малкова. Этой тройке в трехдневный срок поручено было пересмотреть все приговоры трибуналов и органов ЧК над всеми заключенными в тюрьме, эвакуировать и вывести тех из них, которые в случае перехода к противнику представляли для нас реальную угрозу.

Мы лихорадочно взялись за работу. Трое суток, почти без сна, наша тройка пересматривала дела заключенных. На Чета Хребтовыхтретью ночь дошли до рассмотра дела Хребтовых.

Пересмотр дел шел в конторе губернской тюрьмы. Когда Хребтову ввели в тюремную контору, где шел разбор дел, она была чрезвычайно взволнована и бледна. Глаза ее лихорадочно блестели и нельзя было решить, собирается ли она защищаться и отстаивать свою жизнь, либо наоборот— бесповоротно сдаться и сознаться во всем. Случилось последнее. Когда ей было предоставлено слово, Хребтова рассказала следующее:

— Я вижу, что погибла, и поэтому расскажу вам все. Я контрразведчица, и работала вместе с мужем по заданиям английской контрразведки. Начальник английской контрразведки в Архангельске нас вместе с мужем отправил в Пермь для организации здесь контрразведывательной базы союзников. Нашим заданием было войти в штаб красных в Перми, собирать нужные сведения о боевых планах большевиков и через налаженную связь (датский дипкурьер и др.) сообщать добытые нами сведения в Ленинградское отделение союзнической контрразведки. Оттуда наши сведения пересылаются в Архангельск и другие районы противобольшевистского фронта. Кроме того, нам было поручено установить связь с контрразведкой колчаковской армии и снабжать ее получаемыми нами здесь сведениями о красных. На нас также была возложена организация в тылу Красной армии восстаний, взрывов, поджогов и т. п. Я выполняла роль главной разведчицы при штабе. С этой целью я сделалась женой военкома, а затем начальника артиллерийской базы. Мне, как знающей военную среду, попасть в круг штабных работников, было легко. Расширять круг знакомых в одиночку было трудно. Надо было и замаскировать себя, как разведчицу, и одновременно получать больше сведений о красных, о ваших боевых операциях, приготовлениях и т. д. С этой целью я, по совету мужа, вовлекла в круг своей работы местных девиц, которые, сами того не зная, служили для меня ширмой и этим облегчали мою работу. Моей работой руководил муж. С контрразведкой он связан давно. Мы работали в пользу англичан еще с начала империалистической войны. Здесь, в Перми, с нами работали два инженера и еще несколько более мелких разведчиков. Для инженеров я, по поручению мужа, выкрадывала у начальника артиллерийской базы на ночь различные артиллерийские чертежи. Утром чертежи налаженной связью мне возвращались. Мне, жене начальника артиллерийской базы, доставать чертежи у него из портфеля не составляло большой трудности, тем более, что я ведь была и его секретаршей. Бумаги проходили все через меня, и его портфель всегда был в моем распоряжении. Что делали разведчйки-инженеры с чертежами — я не знаю!

Нам многое стало ясно. В один из летних артиллерийских боев наших частей против чехов и колчаковцев в районе ст. Шумково, в Кунгурском направлении, у нашей артиллерии произошла заминка с размером снарядов под 6-дюймовые орудия. Реввоенсоветом тогда же мне было поручено произвести следствие по этому вопросу. Следствие не дало, однако, положительных результатов, кроме той неприятности, что начальник артиллерии — нервный человек — во время дознания с отчаяния серьезно ставил вопрос о том, что ему надо покончить с собой и броситься в Каму. Я отговорил его от этого бесполезного поступка. Теперь это дело стало для нас ясным. Ловкие белогвардейские и английские контрразведчики, технически более крепкие, чем мы, пользуясь неопытностью и слабостью некоторых наших штабников, делали в нашем тылу свое грязное и страшное контрреволюционное дело.

В связи с показанием Хребтовой мне в 3 часа ночи пришлось пригласить в тюрьму начальника артиллерийской базы. Столь необычайный вызов в тюрьму к ревтройке не мог, конечно, не повлиять на него. Если Хребтова, явившись к нам на допрос в тюремную контору, знала, зачем ее зовут, то начальник артиллерийской базы, конечно, этого не знал. Когда я ему кратко сообщил о показаниях Хребтовой и задал вопрос о том, что он за это заслуживает, ответом его было: «Расстрела».

— Товарищи, — обратился он к нам,— окажите мне последнюю услугу, и я думаю, что за свою боевую революционную работу я того заслуживаю: дайте мне наган, я сам приведу приговор в исполнение, избавив вас от этого.

— Твоя жизнь, — ответили мы ему, — принадлежит не тебе и расправляться сам с собою ты не можешь. Свою вину перед трудящимися ты должен искупить не здесь, а на фронте. По помертвевшему было лицу начальника артиллерийской базы пробежал радостный луч надежды.

— Я в боях с врагами искуплю свою вину перед своими братьями, — вскричал несчастный артиллерист.

Речь начальника артиллерийской базы вдруг была прервана громким в тюремных сводах телефонным звонком. Я подошел к телефону.

«Алло! Алло!Вы слушаете?! Ревтройка?»— раздался голос дежурного коменданта Реввоенсовета: «По поручению Ревкома сообщаю, что положение в городе тревожно. Заканчивайте работу и эвакуируйте заключенных».

— Товарищи, в городе тревожно,— передал я Харитонову и Малкову,— по сообщению из Ревкома надо закончить работу.

Решили работу закончить, дав предписание начальнику охраны тюрьмы: «Арестованных, отобранных ревтройкой, немедленно под усиленной охраной отправить по Оханской дороге в глубокий тыл».

Т. Самсонов

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top