Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Мой сосед

Мой сосед

Он постучался и вошел, — рыжий френч с оборванной пуговицей, пыльное лицо, редкий зачес на плеши, усталый рот среди отросшей щетины. В руке коробка папирос «Сафо».

— Хотите, не хотите — чай пить пришел.

Он без охоты закурил и сел, точно в ванную, со вздохом, — все мускулы его опустились в мягком кресле, ломал ногтями спичку. Я загасил лампу на письменном столе:

— Давайте чай пить…

За окном висел туман, на железо капало. В нижней квартире наигрывали фокстрот одним пальцем. Все в порядке: чайник, лимон, колбаса.

— Присаживайтесь…

Он пододвинулся вместе с плюшевым креслом.

— Осторожнее, сломанная ножка.

— Ах да, все забываю…

Он — следователь, уголовник, мой сосед — одинокий и смертельно усталый. «Сердечные клапаны устали. Вдруг случилось в двадцать втором году, черт его знает»… — отвечал он, если я спрашивал о здоровье. Его не хватало на себя настолько, что вечерний чай приходил пить ко мне. Курил, отдыхал, помешивал ложечкой. Трудно было заставить его разговориться, — отделывался знающей усмешечкой. Лишь иногда, в виде благодарности, рассказывал судебные истории, — они все касались тупого и мрачного мира уголовных преступлений. Душа его была переполнена отвращением, — должно быть, и во сне его обступали все те же плоские рожи со свирепыми глазками.

Однажды он вытащил из портфеля две такие фотографии:

— Что на это скажете?

На одной — губастый парень,— казалось, все лицо ушло в губы, над ними — дыры раздутых ноздрей, чуб на глазах.

— Хорош фрукт? Васька-Червонец, пять приводов…

На другой — снят, должно быть, — ремесленник — худощавый, бесцветный, с бородкой. Как всегда на таких снимках, сонные, оловянные глаза.

— Алексей Камолов, кустарь-сапожник. Оба задержаны по подозрению в воровстве. Мелочь. Сознались. До суда таких мы обыкновенно выпускаем, чтобы не занимали места…

Он взял у меня обе фотографии, всмотрелся с застывшей усмешкой, осторожно спрятал их в портфель.

— Данных нет… Но здесь должна быть кровь, да какая! Черт знает… Уверен… Страшнее голодного тигра эти двое…

Я с удивлением взглянул на него: под щетиной щеки его порозовели, ленивый как будто взгляд стал жестким. На этом разговор и кончился. Это было дней десять назад.

Сегодня, пододвинувшись к столу, он ссутулился над стаканом чая. Мне даже стало жалко: руки не может поднять, до того человек устал. Неожиданно он заговорил злым голосом:

— В Нижнеудинске к нам, ссыльным, помню, попала книжка Родионова — «Наше преступление». Возмутила нас до скрежета зубов.  Дошли слухи, что вся столичная печать вопит от негодования. Теперь эта книжка изъята из обращения… Тогда мы этого Родионова на атомы бы разорвали. Описывает деревню, зараженную городской культурой. Вывод, конечно, самый нелепый: вот, мол, любуйтесь на ваших святых мужичков вместе с Некрасовым, господа народовольцы; вот, мол, любуйтесь на вашу фабричную культуру, господа марксисты… Описывается тупое зверство, бешеная дикость… Кольями проламывают головы, порют ножами, насильничают чуть ли не над родной матерью… Словом, чистейшее хулиганство, хотя он этого слова еще не  знал… «Клевета, гнуснейший пасквиль»… Мы Родионова и слушать не захотели… А напрасно… Книжка гнусная, но полезная. Преступность нуждается в глубочайшем изучении. Не романтика там с метафизикой, а правда со всем тупым ужасом… Нам нужна наука о психологии преступника… Но тут у всех ручки в перчаточках. Другое дело — социальные обоснования преступности, об этом — сколько угодно… А заглянуть в глаза стопроцентному выродку,— как прежде, так и теперь боятся… Чистоплюйчики…

Он с трудом, цепляясь за рваную подкладку френча, вытащил бумажник, вынул те же две фотографии.

— Я-то им в глаза гляжу, не боюсь… Полюбуйтесь на этого губастого… Орангутан из зоологического сада перед ним красавец и герой… Мне наплевать, какие такие социальные причины выкроили этого парнишку. Мещанство, мелкобуржуазное окружение, всякие там слова, — может быть… Верю, все правда… Пожалуйста. Я судебный следователь, — гончий кобель… Мне факт интересен, цепь событий, именно — о чем эта булыжная голова думала, чего хотела… Этого губошлепа, бешеного зверя, во сне вижу… Вы только представьте: для него революция была… наплевать. Знаете, как он умеет плеваться: на десять метров в точку… На все события один ответ: из переулка — харк, и загоготал… Крепенький человечек… Знаете, в чем я его намерен обвинить? Их обоих…

Он бросил карточки на стол, выпил одним глотком застывший чай, закурил, щуря глаза:

— Я их, все-таки, до суда не выпустил… Видите ли почему… На Обводном канале, где они проживали, случилось мокрое дело, — работа чистая, концы в воду… Из канала была извлечена корзина с трупом мужчины средних лет, отрезанные голова и ноги лежали тут же. Это я знал, когда эти были задержаны за мелкой воровство…

— Улик никаких… Угрозыск дает сведения: убитый — служащий лесопильного завода в Луге, Иван Яковлевич Воробьев. Два месяца тому назад был послан в Ленинград за покупкой машинных частей и в день приезда пропал без вести.

Он лукаво посмотрел на меня уже не сонными — насмешливыми глазами…

— А я уверен, что это их работа. Почему? Самому любопытно — в чем дело? Начал я их осторожно допрашивать, будто бы все по тому же мелкому воровству,— дознание. И не столько их, сколько себя изучаю в это время. Замечали вы, — сознательно мы видим и отмечаем сравнительно мало: мозг занят какой-нибудь сосредоточенной мыслью, и луч сознательной наблюдательности узок. Но мы продолжаем улавливать глазами, ушами, носом события, факты, предметы, бессознательно воспринимаем весь окружающий мир, и он отпечатлевается в, черт их знает, каких-то извилинах памяти, распределяется, суммируется и вдруг поступает в наше сознание в виде подсчитанного вывода. Мы вдруг что-то понимаем, чего не понимали раньше, или без видимой логической связи на что-то решаемся. Я слежу за собой во время допросов, — особенно этого губастого, — и натыкаюсь: вот что меня поразило…

Он сильно почесал плешивый череп, принял от меня дымящийся стакан. Закурил. В комнате и так уже было сизо от дыма.

— Руки… Вот где был ключ. Морда каменная, тупая маска, на ней ничего не прочтешь… А в руках — весь трепет хитрого зверя в капкане… Пальцы мясистые, короткие… И — не поверите — маникюр на когтях… Потом я на одни эти пальцы смотрел… И он, видимо, почувствовал, что я начинаю проникать, но как — не понимает. И — пальцы в панике.

— Труднее было с другим, — с Алексеем Камоловым. У этого все спит,— все рефлексы. Но зато — простоватее, и я его поймал: четырнадцатого августа, то есть в день приезда Воробьева из Луги, он признался, что был с Васькой в пивной «Вена» на Обводном. Какая-то, значит,ниточка нашлась. Я побывал в пивной, сведения такие: Камолов у них завсегдатай, Васька-Червонец бывает временами и один, и с женщиной, проституткой Пановой, — она с ним гуляет в фартовые дни. Камолова в компании Васьки и Пановой не замечали, кроме одного раза… Когда именно?.. Кажется — в августе, но точно не запомнят. Опять ниточки. Панову вызвал, завтра будем с ней разговаривать.

— Не понимаю, — сказал я, — какие же, все-таки, данные связывают этих людей с преступлением? Встреча в пивной…

— Похоже на навязчивую идею? — спросил он и засмеялся тихо. — Да, похоже… Может быть и просыплюсь. Труп Воробьева осматривал. Убит, видимо, топором, разбито все темя, потом для верности задушен проволокой. Сапоги и одежда похищены. (Он взглянул на меня, и глаз его лукаво мигнул). На свои деньги в ближайшее воскресенье съездил в Лугу, разыскал мать Воробьева, узнал — во что он был одет: между прочим, в новые сапоги с подковками, работы лужского мастера Вьюшкина. Одежду они, разумеется, немедленно сбыли, и сапоги по специальности должен был взять Камолов, и вряд ли сбыл их в том же виде: когда дело мокрое, они, обычно, работают с большой осторожностью. Сообщил в угрозыск, сделали обыск на квартире Камолова, и в сапожном хламе нашли отрезанные от сапог головки с подковками… Что на это скажете? Вызван Вьюшкин для экспертизы.

— Хотите еще чаю?

— Я вам надоел?

— Не понимаю, — почему вас так волнует это дело?

— Черт его знает… Должно быть, подошло к самому горлу… Подумать: Васька-Червонец опять через какие-нибудь полгода будет гулять по Обводному каналу,— жить не хочется. Ведь это срыв… Огромная контрреволюция… Все силы на созидание, а тут булыжные головы, пищеварительные аппараты… Если бы вы знали их, как я знаю — вас бы давно кровью рвало…

Он, наконец, ушел, и долго еще за стеной скрипел матрацем, вздыхал от бессонницы, чиркал спичками. Следующие два вечера меня не было дома. На третий он ко мне постучался, смущенно морща нос:

— Не гоните?.. (В руке — коробка «Сафо». Присел к чайному столу и сейчас же заговорил). То, что у меня навязчивы идеи — вы правы… Еду отдыхать, подал уж об отпуске… (Он нагнул голову и захихикал). Вот только закончу это дело… А хотите знать продолжение?

— Допрашивали Панову?

— Маруха — золото. Стриженая у парикмахера Борисова. Коротенькая юбчонка, на плечах шаль с розами, крепкие скулы, маленькие ушки, не глаза, а клинки. Говорит, не разжимая зубов: ничего не знает, с Васькой, может, раза два гуляла, давно его бросила, про него, мол, слава, что гнилой дурак. Я ей говорю: «Хорошо, что правду отвечаете, по нашим сведениям, гуляете вы с неким Камоловым»… Она так и подскочила:

— С кем? С Алешкой Камоловым? Это я — с этим сапожником, нищей рванью?

— В пивной вас видели.

— Когда?

— Недавно, в августе, что ли…

У нее даже ноздри от возмущения раздулись, кулаком стукнула. Я взял какие-то бумаги, перелистал, говорю:

» — Опять вы правы, я ошибся… Видели вас с вашим сожителем — неким Воробьевым…— Ну, пошел ва-банк, и сердце — бух — боюсь взглянуть на маруху… Она рот раскрыла, стала белеть в лице до синевы, лобик наморщила, вижу — бешеная работа у нее пошла в неприспособленном мозгу… Это вам не нитка, а канат… — «Ну с, — говорю, как можно спокойнее, — теперь рассказывайте: где вы его убили, на чьей квартире?»… Маруха с размаху уронила руки на стол и — лицом в руки, — замерла, окоченела, и — ни слова… Арестовал. Завтра очная ставка с Камоловым и Васькой… А сапожник Выошкин головки признал… Так-то…

На завтра я уже с нетерпением ждал соседа. Он пришел поздно, — прямо в свою комнату и сразу заскрипел кроватью. Я постучался. Он лежал, закрыв глаза, закинув руки за голову. Серое лицо его было все сморщенное.

— Что же, чай будем пить?

— Сядьте-ка, — сказал он. — Или вот что, — будьте другом, принесите сюда стаканчик. Устал. Наглотался неслыханного дерьма. Завтра покупаю билет, освобожу вас от вечерних чаев… Не могу, — нервы, сердце… (Он приподнялся на локте и стал глядеть на меня). Сознались все трое. Вот вам и навязчивые идеи… Ни разу, — слушайте, ни разу не испытывал я такого отвращения… Все просто, как фунт гвоздей… До ужаса… Привели Ваську нa очную ставку с Пановой, он только усмехнулся и — руки в карманы: понял, — влип. Камолов еще гаже: забожился, кланяться стал, заплакал, сволочь… Маруха, когда Васька сознался, так и полоснула его глазами… Ручкой по столу — хлоп, и начистоту все выложила со злости, припаяла, не пощадила ни себя, ни их…

Он сел на постели, торопливо почесал бок под френчем:

— Никуда не гожусь… Уеду… Не хочу с ума сходить… Слушайте, дайте папироску… Летают люди через океан, на полюс идут, добираются до умозрительной точки, — какое кипение высоких страстей… А я— копайся и отбросах… Посадите сюда другого, с железными нервами… Революция многого хочет от людей, ломаемся… Какой-нибудь математике и бы жизнь отдал… Ах, черт!.. И ведь завтра не уеду, — вы это сами знаете…

Выкурил подряд три папиросы, хлебнул чаю:

— Курить брошу… Превращаешься в какой-то перегонный аппарат… Гипнотизмом буду лечиться… Ну, ладно… Ничего особенного в этой истории нет, кроме нечеловеческой тупости… Она-то и страшна: сон какой-то кровавый… Дело было так… (Он потянулся за папиросой, я отнял коробку, он добро усмехнулся)… Воробьев приехал из Луги в середине дня, потолкался по Александровскому рынку в поисках машинных частей и железа и пошел на Обводный, видимо, к какому-то знакомому, но дома его не застал и завернул в пивную «Вена — подкрепиться парочкой… В пивной сидел Камолов, один, как всегда — без денег, увидел незнакомца в добром пиджаке, в новых сапогах, подсел, —»хороши, мол, у вас сапоги, у кого заказывали?» Разговорились. Узнал, что у Воробьева деньги, и уж тут заторопился ему угождать, прилип к нему окончательно. Парочка за парочкой, выпили восемь бутылок. Появился Васька с Пановой, опять-таки случайно, — Васька тоже без денег и зол. Сразу понял обстановку: дурак Камолов пытается обработать незнакомца в добром пиджаке и новых сапогах. Мигнул Камолову, и тут же, под носом у Воробьева, в минуту сговорились, и произошло знакомство, Васька оказался комиссионером по доставке машинных частей, и, понятно, поставил Воробьеву полдюжинкн. Просто и душевно. Панова, как полагается, начала делать Воробьеву «авансы». Он разгорячился и сам предложил пойти куда-нибудь на квартиру, — продолжать веселье. Пошли через дом к Камолову, — у него — комната и кухня. Воробьев дал Камолову четыре рубля за беспокойство, и тот побежал за водкой. Васька остался в кухне. Воробьев увел маруху в комнату, и там она с больший опытностью продолжала его разжигать, поджидая Камолова с водкой. Он принес четыре полбутылки, и сильно захмелевший Воробьев получил, наконец, законное удовлетворение и мертвецки заснул у сапожника на кровати. Тогда появился Васька, опытной рукой обыскал воробьевские карманы, вынул шестьсот тридцать семь рублей и показал их Камолову и Марухе. Камолов без колебания, — видели его: серенький, смирненький, — говорит: «Я топор принесу, убьем его». Васька, как профессионал-налетчик и вор, сначала отказался: не было расчета переводить сухое дело на мокрое. Но Панова сказала тоже: «надо убить», — видимо, рассчитала, что так будет проще и скрытнее. Камолов принес топор, Васька стоял в дверях, курил, Панова взяла сапожников фартук, чтобы сразу принять в него кровь и стояла около кровати. Камолов ударил обухом в темя с такой силой, что топор потом едва вытащил, — Воробьев дрыгнулся, Маруха кинулась, обвернула ему голову фартуком, приняла кровь. Васька подошел, осмотрел, велел проволокой обкрутить горло. После этого они отволокли Воребьева на кухню, заперли двери, вернулись в комнату и, допив водку, легли спать, — Васька с марухой на кровати, Камолов — на полу. Ночь они проспали хорошо, так как были очень довольны деньгам. На утро раздели труп Воробьева, Васька замыл кровь на его одежде, а Панова вымыла пол и сапожников фартук. Затем поделили деньги и одежду: Васька взял себе триста пятьдесят рублей, Пановой дал пятьдесят, остальные — Камолову. Ему же оставил сапоги, себе — одежду. Затем они стали совещаться; что делать с трупом, и, так как до ночи все равно делать было нечего, то пошли в баню, все трое. После бани — на Невский, в хорошую пивную, и там спокойно и благодушно дождались ночи. Затем вернулись к сапожнику, очистили от сапожного товара корзину и положили туда труп, но он не лез, и пришлось отрезать ему голову и ноги по колени. Корзину с трупом бросили в Обводный. После чего Васька Червонец пошел во Владимирский клуб, а Камолов в игорный клуб на Садовой, и в ту же ночь оба проиграли до копейки все деньги. Вот и все. Скучно и просто. Единственной волнующей минутой была игра в клубе. Но — проигрались и об этом забыли на другой день. Камолов отрезал голенища, продал их татарину и деньги пропил. Ну, я вас спрашиваю: где здесь трагедия? Она должна быть, иначе  я с ума сойду… Трагедия во мне, это моя трагедия…

Он перевернулся лицом в подушку. Я постоял, вышел.

Алексей Толстой.

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top