Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Мой Первый Журнал

Мой Первый Журнал

Мой Первый Журнал«Знание — свет», вот, это было начертало по-латыни на виньетке нашего семейного журнала. Журнал выходил еженедельно, носил название «Успех» и должен был отмечать успехи каждого из членов семьи. Отец ревниво следил за аккуратным выходом журнала по воскресеньям, поэтому в субботу очередной десятилетний редактор получал в гимназии колы и двойки, а приходя домой, — уныло, с видом обреченного на казнь, слонялся по комнатам и приставал к братьям:

— Что же ты не пишешь для журнала статью? Пиши!

— Дурак я тебе писать, — хладнокровно отвечал восьмилетний брат.— Пиши сам, да не сказывай нам…

Но братьев, было много, статьи заказывались заблаговременно, впрок, поэтому у редактора хлопот был полон рот.

— Эй ты!— кричал редактор, завидев другого брата на крыше в одурело-голубином трансе:— на крышу, небось, залез, а статью Пушкин за тебя напишет?! Тебе писать: «Когда будет готова на нашей улице мостовая!» Слезай, сволочь!!

— Сам гомандрил,— черпая изысканное ругательство из «Жизни животных» Брэма, зловеще ответствовал голубятник.— Я еще слезу — так голову тебе оторву…

— Тогда тебе «патёр» пропишет…

«Патером» мы называли отца, хотя он никогда служителем культа не был. Отец был довольно своеобразным адвокатом: вся его деятельность протекала по линии защиты интересов крестьян, тягавшихся с помещиками о земле… В отцовской приемной комнате постоянно толпились владимирские, рязанские, тульские хлеборобы — и воспринимались они нами, ребятами, совсем не так как мужики-просители в «Плодах просвещения». Но деятельность отца никакого отношения к журналу не имела; вообще, достаточно было показаться кому-нибудь взрослому в приемной, как отец говорил нам с тульским прононсом:

— Анфан! Але ву зан! Фет ле журналь.

Хлеборобы-то нас интересовали гораздо больше, чем «ле журналь», но с «патёром» спорить не приходилось.

К вечеру редактор приходил в совершенно оголтелое состояние. Ураганом налетал он, например, на сидящего на детской посуде младшего брата, срывал его с посуды и вопил:

— Спать ложиться, а у тебя еще «Что мы ели в течение недели» не написано! Пиши сейчас же, чорт паршивый!

Продукт упрощенной демонологии, кряхтя и глотая слезы, залезал на стул и начинал выводить аршинными буквами:

«Понедельник — Щи, Каша, Кисель;

Вторник—Суп, Макароны…»

Эта гастрономическая повинность, по предписанию отца, возлагалась на самого младшего члена семьи, как только он выучивался писать: а читать и писать мы все начинали очень рано: помню, что шести лет от роду я уже проглотил все новости Гоголя.

Десяти лет от роду я впервые познал всю сладость и некоторые тернии литературного гонорара. В целях наиболее аккуратного выхода журнала, отец стал выдавать нам по двадцать пять копеек  за номер, при чем эта сумма должна была каждый раз подвергаться пропорциональному делению. (Так и писалось в протоколах собраний сотрудников).

Собрания сотрудников происходили по воскресеньям, после выхода очередного номера. Внешне собрания проходили мирно и кончались тем, что отец выкладывал на стол четвертак и удалялся. Редактор схватывал деньги и быстрее лани уносился на двор. За ним с курьерской скоростью мчались сотрудники. Описывая по двору круги и зигзаги, редактор знал, конечно, что все-равно гонорар придется выплачивать, но в эти мгновения он переживал восторги власти, могущества, величия…

Момент дележа наставал… С чувством прискорбия вспоминаю, что редкий дележ обходился без драки. Могущество редактора кончалось; на его долю доставался один-единственный пятачок, полагавшийся редактору за черчение виньетки (мука-мученская), за сбор материала, за наклеивание газетных вырезок, за сшивание журнала; у редактора просто-напросто не было времени, чтобы написать статью и подработать. Не такова ли горькая доля и всех редакторов?

Но в один, далеко не прекрасный день, отец, учредивший издание журнала с целями педагогическими, учел несколько не педагогическое влияние гонорарной системы на сотрудников. Как-то в воскресенье, когда мне, по моим расчетам, причиталось получить, согласно пропорциональному делению, тринадцать копеек за статьи (редактором был не я), за обедом возник вопрос о гонораре. Я уже мысленно предвкушал все прелести обладания и медленного, сладострастного расходования денег (из тринадцати копеек пятачок должен был пойти на погашение долгов, а шесть копеек предназначались на папиросы «Дюшес»).

— Папа, а как же гонорар?—возвысил голос редактор.

— А ты суп ел?— помолчав, ответил отец.

— Ел… недоуменно озираясь, сказал редактор.

— Кашу ел?

— Ел.

— Какой же тебе еще гонорар? — ехидно вопросил отец.— Ведь суп и каша денег стоят.

«Воцарилось молчание», как и теперь еще, к сожалению, пишут некоторые переводчики. Никто не осмелился возразить. Да и возражать было нечего… Кончились гонорары, кончились и папиросы «Дюшес»…

Одной из особенностей «Успеха» было то, что, помимо рукописного материала, в журнал полагалось вклеивать вырезки из газет, касавшиеся политических событий во всем мире, и эти вырезки подбирались очередным редактором. Таким образом, в 1901 году, двенадцати лет от роду, я был в курсе тогдашних событий в Китае, отчетливо разбирался в англо-бурской войне, знал судебную хронику Москвы и т. п. Для тогдашнего мальчика такое газетное развитие было явлением редким.

Но само собой разумеется, что оригинальный, рукописный материал «Успеха» был гораздо интересней, чем эти вырезки. Какие только темы не высасывались из пальцев! Один из братьев додумался до того, что стал систематически списывать в журнал расписание поездов московского узла. Другой писал рассказы под странными заглавиями: «Никто не виноват — сама», «Кухарка — самодура», «Дочь храпоидола». Я «ехал» на переводах с французского и немецкого. Множество номеров «Успеха» за 1900, 1901 и 1902 г.г. украшены моими переводными баснями. Вспоминаются отдельные отрывки:

«Маленький кузнечик, спрятавшись
                             в траве,
Наблюдал за бабочкой, игравшей в
                              мураве.
Пурпур, золото на крыльях так на солнышке играют,
Так, как-будто солнце-месяц здесь лучи свои вливают...»

Само-собой, что в «переводы» я наворачивал кучи отсебятины. В одной басне, где крестьянин предостерегал другого насчет града, я написал такое:

«Поля, дуга, цемент
И весь взошедший хлеб,
Побьет в один момент,
Не исключая реп».

Но я хоть и насильственно, но притаскивал за уши рифмы. А брат помоложе меня просто-напросто рубил свой прозаический перевод на стихотворные строки…

Неподалеку от нас жил некий домовладелец. Он писал книжки, издавал их и подносил в украшенных золотом переплетах разным высокопоставленным лицам. Книжки носили заглавия: «Семья, брак и девство», «Куда идеши» и т. п., и на каждом было пышное обозначение; «Крестьянин Н. П. Богачев». Этот Богачев был человеком очень назойливым. Бывало, идешь по улице, а он остановит и начнет изрекать:

— Вот, Миша… Будь всегда таким. Будь ангелом на земли. Не уподобляйся пакостникам, не ешь свиных задов (понимай — ветчины), не ходи ко блудницам…

Если принять во внимание, что объекту поучений было десять лет, то станет понятным, почему про Богачева ходили слухи, что он — садист. Но, кто бы он не был, он внушал отвращение уже тем, что от него несло деревянным маслом, ладаном, церковным тленьем. Наружности он был благообразной, но говорить с ним было неуловимо-противно, так-что, когда позже, в 1906 году, он вступил в общество хоругвеносцев (т. -е. черносотенцев), я даже обрадовался тому, что Богачев уточнил себя.

Этот Богачев фигурировал у нас в журнале во всех видах. Но особенно нас обрадовала присылка материала о Богачеве со стороны. Мы получили по почте бумагу со стихами, где говорилось, между прочим:

«Вперед, ведь мы не Богачевы…» и т. д.

Стихи были переписаны в журнал вместе с подписью «Ф. Шкулев». И только теперь я знаю, что Ф. Шкулев — один из старейших пролетарских поэтов, автор популярной песни «Мы кузнецы…» Тогда поэт жил где-то недалеко от нас и, видимо, случайно узнал о существовании «Успеха».

Но вообще-то от журнала нам, его делателям, радости было очень мало. В конце-концов, журнал велся из-под палки и доставлял удовольствие только отцу, который мог хвастаться перед гостями «успехами» своих детей. Вот почему я до сих пор не могу понять и объяснить записи в моем собственном дневнике, который я пытался вести, когда мне было 14 лет: «это решено: я стану журналистом».

Мало того: это решение я попытался привести в исполнение уже взрослым парнем. Стал я работать в газетах. Среди репортеров того времени было много полуграмотных людей; поэтому понятно, что меня, литературно-грамотного человека, скоро «признали». Но в те времена, мне так и не удалось стать журналистом.

Очевидно, слишком тяжел был опыт детских лет.

Н. Огнев.

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top