Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Иголки

Иголки

ИголкиУпорно и недоверчиво разглядывая себя в зеркале, Лиза — конторщица текстильного треста — мечтала. Если бы мечтала она, как тысячи и тысячи ей подобных девушек, то не стоило бы нам рассказывать об этом ее занятии. Она была счастлива безмерно, и, конечно, не верила своему счастью. Глядела на свое свежее лицо и спрашивала свое отражение.

— Тебе? Нет, это не может быть. Тебе?

Оно так велико и так красиво это ее счастье, что, думая о нем, девушка видела перед собой голубую лестницу, уходящую куда-то за облака, к звездам.

Может быть потому так представляла Лиза свое будущее, что она любила романсы, а в одном из них — романсе Вертинского — есть слова о «чудесной песенке» и о девушке, восходящей за руку с богом «в его дивный рай».

Лиза знает тысячу романсов, и напевает их дома, на службе, на прогулках.

ИголкиВ жизни ведь нет романсов. В жизни Лиза — конторщица текстильного треста и сидит ежедневно против стола своего заведующего, Матвея Федоровича. У него белесые глаза напоминают как-то кислую капусту, а волосы — мочалу. Галстук он носит огромный, длинный, и после окончания занятий провожает Лизу до ворот ее дома на Часовенной улице. Он всегда рассказывает что-нибудь интересное: либо про инженера Осипа Петровича, который купил себе в Москве по случаю рояль, и теперь обучается фокстротам, ибо инженер Осип Петрович влюблен в жену начальника станции, а жена начальника станции бывает лишь в таких домах, где есть «инструмент» и танцуют фокстроты, — либо о чем другом расскажет Лизе Матвей Федорович очень обстоятельно и интересно. Рассказав о том или другом, Матвей Федорович так или иначе, а уж коснется Лизы: спросит о ее здоровья, узнает, снятся ли ей сны или нет, любит ли она цветную капусту и моченые яблоки, или скажет, вздохнувши:

— А вы, Елизавета Николаевна похудели, если не обидетесь на меня.

— Что вы, — совершенно искренно удивится Лиза. — Мне все говорят, что я поправляюсь.

Матвей Федорович даже остановится, точно ему сделалось страшно.

— Честное слово вы похудели. И я вам советую, Елизавета Николаевна, пить натощак морковный сок. Поразительно как помогает.

Посудите сами — какие же в жизни романсы? Лиза очень рассердится, прикусит упрямую, чуть подведенную нижнюю губку. «Морковный сок»... Идиот. Он бы посоветовал еще касторку принимать.

Впрочем Матвей Федорович с его рассказами и заботами, и трест с Матвеем Федоровичем, и мамашин дом на Часовенной Лизино приданое — все, все это прочь. Все это скоро позабудется, как скучные приключения длинного пути, когда путешественники, стряхнув пыль с одежд, входят в веселые солнечные края.

Еще неделя, и в воскресенье в 10 часов 50 минут вечера Лиза поедет в Москву. Вот в шкатулке адрес, вот все письма и вот последнее письмо... В комнате тепло и тихо. Мать ушла. Лиза отошла от зеркала, пробежала по комнате, села на свою постель, схватила маленькую подушку, прижала ее к груди и засмеялась.

Смех ее медленно погас. Она засмотрелась на малиновый абажур электрической лампочки. Потом закрыла глаза и пошли играть под веками зеленые круги, малиновые треугольники, стрелки маленькие, как иголки.

— Ишь, какие иголочки, — подумала Лиза, — а ведь мама права. Иголка могла бы испортить все.

Она сегодня штопала какое-то матушкино старье и, задумавшись, держала иголку в зубах. Мать увидела, заворчала сердито:

— Лиза, не держи иголку в зубах... Можно нечаянно проглотить и мучайся тогда с тобой.

Пустяк... Иголка. А как застряла бы в горле? Лиза повела плечами Бросила подушку, медленно и картинно ступая по полу, подошла к столу, взялась за край скатерти, шепотом спросила неизвестно кого:

— Итак, госпожа Загревская, вы желаете?..

Поморщилась. Перебила сама себя уже громко:

— Нет... не так.

Она посмотрела в потолок, и, кажется, не видала ни потолка, ни таракана, устремившегося по старым обоям.

— Госпожа... товарищ... — улыбнулась Лиза улыбкой спящего человека — может быть, маэстро Загрев...

Лиза отмахивалась от кого-то, отошла и, поклонившись столу, произнесла.

— Елизавета Николаевна, вы желаете сниматься в роли графини?

Еще раз поклонившись и поцеловав свою руку, Лиза легко отпрыгнула к кровати, играя костяным ожерельем склонила голову набок.

— Ах, видите ли, я устала, но если к Крыму — я согласна.

Она произнесла это очень пискливо, больше через нос, и в это время играла боками. Так, казалось ей, будет она разговаривать с кинорежиссером, когда станет кинозвездой Загревской, И снова шагнула на прежнее место. Согнулась, наклонила голову.

— Пожалуйста, пожалуйста — прошептала она. — Прикажете вам выдать аванс?

Остановившись на том же месте, Лиза зевнула и почти пропела:

— Нет... а, впрочем, да.

— Сколько прикажете? -  прошептала она заискивающе.

— Сколько... сколько? Право, не...

В этот момент скрипнула дверь. В комнату вошла мать.

— С кем это ты, Лиза, — спросила она, отряхивая шаль.

— Ни с кем, — сердито ответила дочь. Закусив нижнюю губу, она пошла в другую комнату.

Старуха рассуждала сама с собой:

— Как же можно разговаривать ни с кем. Ни с кем не разговаривают добрые люди...

***

Это счастье, которое бросало девушку в мрак страшных и радостных переживаний, пришло и захватило ее, как буря хватает неосторожную козявку, кружит, мучает до беспамятства.

Однажды на углу Комсомольской улицы и Кладбищенского переулка к Лизе подошел незнакомый человек. Одет он был в дорогое модное пальто с бобровым воротником, курил длинную трубку, и так, покуривая, стал против Лизы, бесцеремонно оглядел ее через свои большие очки, потом, улыбнувшись, сказал:

— Я вас смутил? Не правда ли?

Голос у него был хриплый.

— Я режиссер,— продолжал он, и назвал известное имя. — Давайте познакомимся. Для картины, часть которой я снимаю в этом городе... он еще раз сбоку посмотрел в лицо Лизы, — мне нужны вы.

Лизе сразу стало и весело, и неприятно, и радостно, и грустно. Она хотела рассмеяться, но это у нее не вышло. Она покраснела. Из под шляпки у нее выпростались волосы и светлой прядью спустились по щеке. Знаменитый режиссер улыбнулся. Повторил:

— Да, именно, вы.

Лиза хотела ему сказать не то, что сказала. Что-то не то. А прошептала так:

— Но я боюсь. Я боюсь.

Режиссер, очевидно, не раз вел подобные разговоры. Он ни разу не пробовал разубеждать ее. Очень коротко рассказал о том, что она будет делать, сообщил о вознаграждении, узнал где служит, и, вяло пожимая руку, сказал, что он все устроит, ее на две недели пустят.

И хоть удивительным человеком показался Лизе знаменитый режиссер, чем-то заставивший ее согласиться, но она к концу дня решила, что «он валял дурака» и ничего этого не будет.

Однако, на другой день Матвей Федорович подошел к ней и, мимо улыбаясь, протянул ей руку. Он ничего не сказал. Подал ей записку с адресом. Пониже адреса его тонким почерком было написано:

«Очень рад за вас. Вы отпущены на 15 суток. Я никому не говорю во избежание сплетен».

Лиза, читая приписку, подумала:

— А хороший, все-таки, человек Матвей Федорович.

В тот же день она явилась по адресу в большой особняк на краю города, где был недавно детский дом, а теперь работала кино-экспедиция... Ей нужно было изображать самое себя, то-есть простую конторщицу треста в большой какой-то картине, о содержании которой Лизе никто не рассказывал.

Ее учил в пустой угловой комнате человек с лицом обезьяны — иностранец. Учил грубо, сердито. Когда он схватил ее за руку и другой рукой — своей желтой ладонью — ударил по груди, Лиза вознегодовала:

— Довольно,— крикнула она. —Что я, кукла? Идите вы к черту с вашими эластичными движениями.

И потом долго упиралась. Иностранец говорил, что знаменитых артистов не так еще учат, что будто бы Дуглас Фербенкс ходит на репетиции с бичом, каким бьют цирковых лошадей.

Лиза оделась молча, и ушла бы, если бы не встретился режиссер. Он вернул ее, выслушал. Засмеялся ласково:

— Упрямица.

И на другой день Лиза уже ходила перед аппаратом, перенося папки от стола к столу. Этой сценой руководил тот же иностранец и хвалил Лизу.

— О, о, — кричал он,— Немного голова лево. О, о. Прекрасно!

Лизе нужно было пройти двадцать пять эпизодов, почти везде вторым планом, или в массовых сценах. В одном лишь месте картины она должна была сниматься в саду одна — прогуливаясь, уронить сумку и неожиданно найти в снегу пачку денег.

Этот момент картины с ней репетировал сам режиссер. Он молча наблюдал съемку. Когда девушка схватила деньги и бросила поднятую сумку, чему не учил ее режиссер, и что вышло лучше того, чему он учил, когда она прыгнула, прижимая к груди бумажки, оператор тихо сказал режиссеру:

— Способное дитя.

Режиссер промолчал, а Лизе стал приказывать:

— Побежала... быстрее... остановилась. Теперь вернитесь и подымите сумку... Так... Молодец, — заключил он.

У Лизы глаза стали влажные. Необыкновенные, волнующие и незабываемые минуты пережила она. По дороге в особняк, едучи на автомобиле, с ней заговорил оператор. Он поглядывал на нее своими маленькими острыми глазами. Глаза у него серые, меняющиеся — то злые и насмешливые, то смеющиеся, ребячьи. Такими смеющимися глазами он всматривался в лицо Лизы; между анекдотами из своей кино-практики он осторожно выспрашивал Лизу — замужем ли она, есть ли родители и кто они, какое образование? В сумерки он догнал Лизу у ворот особняка, пригласил идти вместе обедать. Она согласись и пила с ним вино, ела какие-то салаты и жареный миндаль опять с вином. Оператор, как казалось Лизе,, очень остроумно и тонко рассказывал ей о киноартистах. Оказывается, он знал американских, немецких, французских и еще каких-то знаменитостей. Объехал пол-мира. Знает пять языков. Участвовал в съемке «Атлантиды». И в конце обеда, за кофе, он предложил ехать кататься.

Они поехали мимо того сада, где снималась Лиза. Поддерживая Лизу своей рукой за талию, оператор говорил:

— Знаете, я не знаю, как вы примете это, но я думаю, что вы человек одаренный.

Лизе не нравилось, что он обнял ее. Не нравились его руки за обедом Кисть тонкая и рука большая с длинными пальцами, которые не берут вещь, а тянут ее к себе и мнут. Но это ей очевидно показалось. Он ласково и тихо говорил ей такие слова, от которых ей становилось тепло и бодро. Маленькая конторщица текстильного треста, девятнадцатилетняя девушка, у которой было впереди скучное семейное сожительство с Матвеем Федоровичем, как музыку, слушала слова оператора.

А он говорил, вкрадчивым шепотом:

— В вас что-то заложено, милая. Оно, конечно, дремлет в вас, как дремлет жизнь в этом поле под снегом. Снег растает и поле зацветет, запоет, зазвенит... Вы, конечно, можете мне не верить, но я как друг говорю вам — нужно учиться, нужно в Москву. Я вам помогу. У меня...

И вот за это-то и целовала потом Лиза кинооператора, как никого еще не целовала. Ее счастье нарастало, кружило ее до опьянения, до бреда — письма от него, и последнее — с требованием ехать в Москву — с милой припиской: «Полно же бояться проехать 300 верст. Разве не страшнее всю жизнь киснуть за вашим столом или над штопаньем чулок любимого супруга», а перед припиской—«крепко и радостно обнимаю и целую глаза. Ваш Грэн».

Да, было, как видите, у Лизы большое человеческое счастье, открывавшееся перед ней голубым путем за облака, к звездам.

***

ИголкиИ этот путь на каком-то своем невидимом издали изгибе, привел Лизу в московскую больницу, что на Ходынке. Ее привезли ночью, неизвестно 0ткуда, в автомобиле скорой помощи, и сдали в хирургическое отделение. Дежурный врач позвонил профессору на квартиру и сообщил:

— Сюда доставлена девушка, проглотившая пачку иголок с целью отравления. Очень странная... зайдите.

Лизу уложили на крайнюю койку. Она легла навзничь, молча. Не стонала. Не двигалась. Глаза ее сухие с красными веками смотрели куда-то за лампу, губы были сжаты строго, правильно, как у мертвецов. Служанка, переодевавшая ее, не сумела навести ее на разговор, и сестра также не услыхала ни одного ответа на свои вопросы.

— Немая, что ли, — отвернувшись, сердито сказала она. — Не понимаю.

— С ней родственники есть? — спросил молодой врач, очень заинтересовавшийся таким способом отравления.

— Нет. Из номера или из общежития какого-то привезли, — также сердито ответила сестра.

Врач, с развязностью молодого человека, который уже много постиг, подражая старому профессору, спросил Лизу, взявши ее за подбородок:

— Ты что же молчишь, милая? А?

Лиза смотрела туда за лампу и, казалось, не дышала. Врач поморщился.

— Но ты меня слышишь?

— Да, — очень тихо ответила Лиза

— Где у тебя болит? — зачем-то громче обыкновенного спросил врач.

Больная не ответила Она ничего не ответила врачу в течение десяти или пятнадцати минут, пока ждали профессора. Больные проснулись Заглядывали с кроватей в лицо девушки. Шептались:

— Какая красивая.

— И молодая.

— Иголки... прямо страшно.

Также не взглянула на профессора Лиза, и ничего ему не сказала Он рассердился, кричал, кружился около ее постели своей огромной белой фигурой и большими своими ловкими лапами мял ее живот, повторяя шепотом: «Какая дура», потом гладил ее по голове, ласкал, называл «дочкой», «девочкой», а она, без движения на застывшем лице, смотрела в потолок. Лицо ее не выражали ни отчаяния, ни грусти,ни успокоения, как будто человек отодвинулся от жизни, и с гримасой бездумного безразличия смотрит — не видит, слушает и не понимает.

Профессор, пожимая плечами, вышел в коридор. Через полчаса Лизу унесли в комнату к психиатру. Он долго оставался с Лизой в запертой комнате, Вышел усталый. Сказал, махнув рукой, точно отгоняя что-то от себя.

— Что-то ужасное с человеком... Молчит.

Когда переводили Лизу в палату, у нее началась агония Она подавила стон и захрипела. Схватившись за голову руками, закусила губу и, облизываясь, размазала кровь у рта Потом закашлялась, утерла простыней рот, умолкла, и вдруг вскрикнула и подскочила на кровати.

Профессор наблюдал за девушкой, покуривая папиросу. Врач ходил у дверей и, вздыхая, повторял:

— Где резать? Где искать?

— Слушай, дочка, —прошептал профессор, наклонившись к лицу Лизы, — не надо мне ничего говорить. Ты покажи только рукой, где больно... Ну?.. Скорее... Ну?

Лиза подняла руку и профессор отодвинулся, чтобы не помешать ей, — подняла и схватилась за железный прут кровати с криком Слезы бежали по ее щекам и смешивались с кровавыми струйками у рта. Она дышала с хрипом...

Светало. Больные белыми призраками сидели на своих кроватях. Погасло электричество и сию же минуту загорелось. В палату принесли носилки. Профессор устало вышел. За ним понесли Лизу Молодой врач, идя рядом с Лизой, засучивал рукава. В операционной кто-то дико хохотал.

Н. Федорова.

Женский Журнал №7 1928

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top