Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Гурий

Гурий

Владимир Лидин "Гурий".Экспедиционное судно, залитое водой, с обморозившейся ошалевшей командой, зашло в бухту укрыться от шторма. Впервые за восемь дней и ночей судно не било и не швыряло волной, и люди повалились в сон, в забвение. Утром вахтенный увидел, что бухта забита льдом, лед пригнало за ночь, необозримое ледяное поле в черных прогалинах простиралось на мили, и дальним краем чернела свободная вода. Вахтенный бросился вниз, стал будить команду, и все увидели, что судно затерто льдами и что идет зима. В черных прогалинах еще плавали молодые птицы, не успевшие отрастить крыльев; скоро должны были лететь и они. Шесть дней люди на судне в отчаянии и надежде ждали, что льды разойдутся, и судно сможет выйти из бухты в море. Шесть дней судно лезло напролом, крошило льды, стараясь пробиться. Опускалась зима, смыкались льды, улетали птицы; и тогда люди поняли, что в бухте им зимовать. На судне были матросы, научные работники, ушедшие с экспедицией, кок, два ученика лоцманского училища, врач, капитан и штурманы—его помощники. Всего было на судне двадцать три человека. Теперь приходилось зимовать, и люди стали готовиться к зимовке. Нужно было осмотреть берег в поисках топлива, определить, где поставить гурии — приметные точки для съемки земли, обследовать полуостров.

Утром трое — штурман Небольсии, врач Габричевский и геолог Ванько — пошли по смерзшемуся льду на берег. Пустынно и угрюмо лежали горы, ледники, безрадостные обрывы берегов с белыми известковыми пятнами птичьих базаров. Здесь было начало земли, колыбель ледников. Чем дальше отделялись люди от судна, тем безрадостнее возникал берег и осужденнее оставался во льдах корабль. Люди шли по льду упорно и молча. Впервые, вероятно, ступала нога человека на полуостров. Не было ни следа зверя, ни жизни, — только ныряли маленькие нырочки, отставшие от улетевших стай и обреченные здесь на гибель. Далекий знакомый мир отрезан был льдами. Здесь можно было погибнуть без памяти, без следа, без надежды, что когда-нибудь придет сюда человек, чтобы прочесть повесть отчаяния и одиночества. Врач и геолог остались на берегу для съемки плана, а штурман Небольсин пошел бродить с ружьем по полуострову и искать складов плавника. Он поднялся по склону горы, заваленному базальтовыми обломками, к подножию ледника и пошел по камням, прыгая через трещины. Надо было дойти до замерзшей речки на северо-западе, где мог быть плавник. Все шире и просторнее открывался загроможденный овал бухты с кораблем, чернеющим своими бесполезными мачтами. Теснее возникали ледники и морены. Штурман прыгал через трещины и поднимался мореной, чтобы оглядеть оттуда русло реки. Внезапно за базальтовым обломком увидел он каменный столб. Казалось, странной формы стоял на самом берегу базальтовый обломок. Штурман направился к камню и увидел, что это — гурий, сложенный человеческой рукой. Значит, прежде, до него, были люди на острове! Он подошел к гурию и увидел еще старинный крест, поставленный неизвестно на чьей могиле. Может быть, десятилетия назад пришли сюда мореходы, открыватели новых земель, и след неумирающего мужества человека остался над бухтой памятью о великом братстве всех ходоков по морям, всех моряков. Штурман осмотрел гурий и крест, и на кресте он разобрал надпись, почти стертую временем и непогодами. На кресте было написано:

«Пришед на берег, перетерпели глад и холод Иваи Болотин, Егор Говорунов. Да упокоятся души их на Норде».

Штурман достал записную книжку и списал короткую надпись на могиле первых людей, пришедших сюда, может быть, далеких поморов — русских мореходов из народа. Потом штурман взял бинокль и стал оглядывать остров. И на северо-западе, на самом мысу, он увидел следы постройки. Уже не думая об обратном пути, он дальше стал подниматься по морене, чтобы выйти на мыс и достигнуть постройки. Далекие моряки, сородичи и предки, пришли сюда десятилетия назад, гонимые ветрами искательства и беспокойства, чтобы оставить свой след для других моряков, ибо единый путь не зарастает травой и забвением — морской путь. Каждое судно, зашедшее в неведомую бухту, начертит след своего пути на картах, и на морских картах — все пути и все искания поколений мореходов. Штурман долго шел по морене, снова стал пробираться через трещины и базальтовые обломки и увидел наконец то, к чему он шел. В глубине, как бы в долине, свободной от осколков, стоял домик, сколоченный некогда человеческой рукой. Дом был развален наполовину, без окон, в ветхости и полярном одиночестве, служивший когда-то убежищем человеку и теперь открытый всем ветрам и непогодам. Окна и двери в нем были повыломаны, по-видимому, медведями; снег, нанесенный метелями, лежал в нем, черная прогоревшая печь сейчас же распалась, едва штурман дотронулся до нее. Наполовину вмерзшие в землю, лежали перед домом ящики из-под консервов, куски мехов и ржавые части разломанных ружей. Люди жили здесь. Штурман нагнулся и пролез в дверь. В могильной сырости и мраке увидел он нары, сложенные банки консервов, ящики с сухарями, патроны и остатки угля; спальный мешок был на одной из нар, а на нижней наре стояла большая четырехугольная жестянка из-под бензина. Штурман взял жестянку, вынес ее на свет и увидел, что жестянка вскрыта по трем сторонам консервным ножом. Он стал отгибать лист крышки и в жестянке увидел два пакета — один на другом. Нижний пакет был завернут в обрывок просмоленпого паруса, а верхний в желтую клеенку из-под компресса. Он развернул нижний пакет, в пакете бил вчетверо сложенный лист грубой бумаги, и на бумаге большими неуклюжими буквами, по-видимому кусочком шерсти, обмакнутым в краску, написано было:

«Брат-мореход! На память о страдании нашем оставляем сию запись, о семимесячном нашем гладе и хладе и без всякой надежды. А еще отметь, что были на сей проклятой земле поморы: корщик Игнатий Палтусов и сын его Егор из Семужьего, что возле Мезени. Парусная шхуна „Святая Анна“. Аминь».

Той же краской внизу поставлен был крест. Больше на листе ничего не было. Тогда штурман развернул желтую клеенку. В клеенке лежала черная и вздувшаяся от сырости записная книжка с облетевшей на ней позолотой «Liverpool. 1876». В книжке было всего два листка, остальное было вырвано. На двух листках карандашом, уже еле видным, написано было:

"Requiem. Captain Ostin Harrisson. Seilors: John Stiverd, Gerbert Joyns. Seaman if you ever come the forth of this eath then the grave of this sailors is at Soutfewest, therteen Steps out of house. Visit it and bring the welcome off the eath the men live. — Vessel «Polar Love».( Реквием. Капитан Остин Гаррисон. Матросы: Джон Стиверд, Герберт Джойнс. Моряк! Если ты придешь когда-нибудь четвертым на эту землю, то могилы сих моряков на юго-западе, в тридцати шагах от этого дома. Посети их в принеси привет с земли, на которой живут люди. Судно «Полярная любовь».)

Штурман сложил листки обратно в клеенку, вышел из дома и отсчитал тридцать шагов на юго-запад. Здесь была сложена груда камней, и между камней стоял, должно быть, флагшток, поваленный теперь ветрами или медведями. Он поднял флагшток, поставил его между камней и поправил могилу далеких собратьев. Ветер, не знающий милосердия, бушевал здесь зиму и лето. Штурман постоял над камнями и вернулся в дом. Он достал записную книжку, вырвал листок и написал на нем: "Товарищ моряк! Четвертыми были здесь люди с русского экспедиционного судна «Ленин», которое зимовало в бухте в 192... году, затертое льдами. Младший штурман Александр Небольсин.

Владимир Лидин "Гурий".Он отодрал подкладку своей шапки, завернул в нее листок и положил пакет сверху — третьим в четыреугольной жестянке из-под бензина. Затем он тщательно отогнул книзу крышку, поставил жестянку на прежнее место на нары и вышел из дома. Темнело быстро, из тучевищ текли сумерки. Он прыгал через трещины и обломки и шел к месту, где остались для съемки геолог и врач. Может быть, столетье назад пришли сюда первые мореходы, по которым остался крест на мысу, сподвижники олончанина Саввы Ложкина, ещё в семнадцатом веке обошедшего на карбасе всю Новую Землю. После этих людей пришли другие мореходы — поморы на шхуне «Святая Анна», и двое из них — отец и сын — тоже остались лежать здесь; третьими пришли англичане, и часть из них также легла под камнями, и все оставляли друг другу топливо и патроны и весть о себе и перекликались через десятилетия, как дети одной родины — моря. И он, штурман Александр Небольсин, тоже оставил далекому собрату, который придет по этим путям, память о своем пребывании здесь, о зимовке судна с людьми, ушедшими в океан, во льды, в одиночество... За скованной бухтой далекой полоской лежало море, свободное от льдов, видное, если долго вглядеться, в бинокль. И пока есть еще в бинокле эта темная полоска моря — есть надежда на возвращение в море, на не остывающий путь, по которому некогда шел далекий олонецкий предок Савва Ложкин и по которому пойдут и придут сюда шестые и седьмые по счету, чтобы перекличкой десятилетий оставить в домике весть о себе и новые припасы для следующих пришельцев.

Есть в этой заботе о будущем пришельце великое чувство братства, которое знают все моряки, на каких бы морях они ни плавали и кто бы из них ни перетерпевал опасности и бедствия.

Штурман пришел на берег, где оставил спутников.

Геолог и врач складывали из камней гурий. Гурий был на видном месте, так, чтобы с каждого судна, входящего в бухту, видно было, что были здесь люди, трудились и таскали камни, и что десятилетия для братства — только минутный срок, мгновенная вспышка маяка.

Владимир Лидин 1929 г.

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top