Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Фельетон / Сады в цвету

Сады в цвету

Сады в цветуИстория этого места, будь она написана, была бы многотомна и печальна. Она повествовала бы о том, как с незапамятных времен на окраине Москвы лежал злостный, окаянный пустырь, один из тех, над которым даже птица не летит: так противно ей смотреть на безотрадное место. Как накоплялись на том пустыре мусорные сугробы, как при луне рыбьим глазом блестел там осколок водочной бутылки, какай ржавая жесть там лежала, какая бугристая и рябая была там земля. Даже весной не умела она сродить ни одной настоящей травинки, и только лошадиный щавель, выдираясь из почвы, приподымал мусорные пласты: так он был силен.

После долгих лет пустоты выстроили на пустыре народный дом. Он сгорел. Начали строить церковь. Она обвалилась. Кирпичный остов укрепили и стали обстраивать: должна была быть богадельня. Она сгорела и обвалилась. С тех пор еще диче, еще глуше стал пустырь.

А город подходил все ближе, все явственнее звенели трамваи, закружил аэроплан, тяжело задышал автобус, подымаясь в гору. И наконец тонкая, серо голубая, острая, как штык, радиомачта пронзила небо.

Тогда-то и уже окончательно был взят в штыки упорный пустырь. Шли бои из-за каждого метра. Многолетние корни конского щавеля трясли бородами, тыкали ветвистыми пальцами: норовили ухватить за одежду. Диким голосом скрежетала жесть, так что даже десятник Яков Овцын, опершись на лопату, сказал:

— Ну, что ты скажешь, какая заядлая местность! — И вытер пот.

Наконец-то был побежден пустырь. И птицы, летя прямым путем по своим делам, видели сверху большой, светлый, многоглазый кооперативный дом с прекрасной антенной, с плоской крышей, с мусоросжигателем и детской площадкой.

Но можно говорить, что угодно. Можно не верить в сны и предсказания, можно быть безбожником-активистом, быть даже членом партии с семнадцатого года, но нельзя отрицать того, что так называемые «гении места» существуют.

Древние римляне понимали ото буквально. В их представлении сады, фонтаны, пастбища, дороги и ручьи охранялись мифическими существами, то доброжелательными, то враждебными человеку. Иногда случалось, что хрустально-чистая доселе вода потока окрашивалась цветом желчи и пепла. Это покровитель источника гневался на юных римлян за то, что они в часы воскресных прогулок бросали в воду обрывки «Вечерки» и пустые консервные коробки. И юные римляне, утратив свойственную им самоуверенность, в страхе видели тогда туманную седую бороду в прибрежной осоке и слышали сердитое старческое бормотанье.

Еще случалось, что прохожий ротозей, срывая для забавы ветку яблони, бывал наказан метким ударом незрелого яблока в лоб. И тогда в густой взволнованной листве, как рыба в воде, мелькало светлое бедро нимфы и слышался злой смех.

В наше время мы не столь наивны. «Гения места» мы не понимаем столь буквально. У него нет человеческого облика, у него нет бороды и нет бедра. Он не смеется и не бормочет. Но, хотя и более абстрактно, он все же существует.

Иначе, как можно было бы объяснить тот странный факт, что кооперативный дом, выросший на пустыре, упорно отказывался пользоваться мусоросжигателем и сбрасывал свои отбросы в угол двора, на детскую площадку.

Кооперативный дом, этот сложный многоклеточный организм, не желал слушаться голоса рассудка, повелевающего сжигать свои отбросы в превосходном, специально оборудованном приспособлении. Кооперативный дом повиновался темному, извилистому инстинкту времен церкви и богадельни, даже еще более раннему, когда не было ни церкви, ни богадельни. Этот инстинкт нашептывал дому смутные речи, толкал его на безумные поступки, толкал его в угол двора, на детскую площадку. Это и был «гений» бывшего пустыря, гнилой и злобный гений, о котором не хочется даже думать.

Управдом Завилейкин был поэт. Никто не знал об этом, и он сам меньше других. Но у него были неясные порывы, головокружительные планы. У него был драгоценный дар, тот самый, о котором твердят критики нашим писателям: он умел мыслить образами. Он мечтал о теннисе на крыше, и это видение сводило его с ума своей яркостью.

В мечтах он видел: наверху, на плоской крыше дома, обведенной сеткой, чудесно уменьшенные расстоянием, белые на синем фигурки играющих, их мячи, их ракеты в небе, как соты, полные синевой.

Но обладая свойством образно мыслить, Завилейкин не умел говорить. Пожалуй, на ряду с поэтической душой он был награжден и высоким косноязычием поэта, когда слова жгут уста и все же остаются несказанными.

Управдом выражался чрезвычайно прозаически, — я бы сказала даже, шершаво. Застенчивая улыбка была единственным украшением его скудных, не пышных речей: так иногда суровую шляпу коммунара украшает полевой цветок.

На собраниях жильцов он говорил о мусоросжигании. Вокруг сидели его враги.

Прямо перед ним сидел научный работник Грабец, — тихий и вежливый человек, почти дух. Он был холост, бесплотен, он работал в обсерватории и не обедал дома. У него не было никакого мусора, и ему нечего было сжигать.

"— Товарищ Завилейкин, — шелестел научный работник Грабец, — требует от нас того-то и того-то. Только потому, что Сады в цветумы живем под одной крышей, он хочет нивелировать нас. Он требует от нас единообразных действий. Во имя среднего арифметического, именуемого коллективом, он хочет уничтожить наши индивидуальные особенности, в то время как только они одни отличают одну человеческую особь от другой. Вы не правы, товарищ Завилейкин. Дайте людям возможность сбрасывать свой мусор там, где им этого хочется. Если бы финикийцы в древности были так аккуратны, как вы нам это предлагаете, и хранили бы свою селитру в особых селитрохранилищах, вместо того, чтобы небрежно бросать ее в песок, открытие стекла запоздало, бы на несколько веков. Дайте людям право свободных действий. Дайте им возможность дышать.

Напрасно возражал Завилейкин: — Как же это так? Бросают на детскую площадку, а потом хотят дышать! Чем же дышать, если мусор? Там, наоборот, должен находиться песок для нашего молодняка. Наш молодняк нуждается в песке. Косточке там у них слабые, ножки. Справьтесь в Наркомздраве. Он постановил, чтобы не было болезней. Про финикийцев я мало что знаю. Что я могу о них сказать! Ну, работящий был народ, ну, сознательный. Но древний, вот беда. Что он мог знать, этот народ? Что читал? Что видел?

Завилейкин был почти красноречив, но он не убеждал никого.

Тогда управдой замкнулся в себе. Он сделался тверд и сосредоточен. Он решил не сдавать позиций. Дать бой, если это нужно. Быть дипломатом, если, это нужно.

Сады в цветуОн выбрал день, когда предвесенний воздух был тих, и крупные, мохнатые звезды снега летали, как пчелы. В такие дни находит на молодняк искрометное буйство, прекрасное упорство. Он не хочет уходить в глубь дома и губить там свою молодую жизнь. Он хочет остаться здесь, в этом веселом снегу, который создан для счастья. Он хочет развозить на тачках и набирать лопаткой веселый снег, который на самом деле всего только мусор, слегка посоленный морозом.

— Братишки, — воскликнул управдом, внезапно появившись во дворе. — Сюда, товарищи. Имею до вас дело. Все ли здесь?

— Все, — ответил хор голосов.

— Братишки! Что мы видим перед собой? Мы видим перед собой место, где бесспорно должен быть сад, Мы посадим деревья у скамьи, а также и на площадке. Каждый из нас посадит дерево. В будущем вся земля будет садофицирована. Кто же этого не знает? Мы посадим, к примеру сказать, березу, осину, дуб молодой, липу, яблоню...

—    Я против липы, — сказал Миша Толкунов из двадцать восьмой. — Под липой никакой гриб не водится. Кто же этого не знает! А яблоню хорошо...

Завилейкин не был демагогом, но он уступил липу. В такой час не спорят. Он продолжал:

— Каждый из нас, придя домой, должен сказать: "Я хочу сад. Тогда родители дадут монету, восемьдесят копеек с квартиры, я скалькулировал. Мы сами вскопаем землю, когда стает снег, и приступим к древонасаждению. Все будет хорошо. Все должно знать свое место. Мусор необходимо сжигать, во дворе будет Сад, теннис пойдет на крышу, а селитра ляжет на складе. Понятно, братишки?

— Понятно, — ответили «братишки». Все они хотели сад.

Но товарищ Грабец не сдался так скоро. Не то, чтобы он возражал против сада, — он не возражал даже против мусоросжигателя, как такового. Но он был против усиления завилейкинского влияния. Он тоже собрал молодняк и тоже произнес речь. Его задача состояла в том, чтобы отвлечь молодые головы от идеи сада во дворе, повернуть их, так сказать, в другую сторону. Распылить земную энергию в звездном пространстве.

Ребячьи головы окружили Грабеца. Они дышали взволнованно: две интересные истории в один день — это бывает не часто. Грабец начал:

Он рассказал им об одном недавно открытом «созвездии Леденца», специально приспособленном для детей:

"Представьте себе десять небольших звезд, у которых есть свое собственное, тоже небольшое солнце, полное птиц. Когда солнце встает, все слышат далекое щебетание.

"От звезды к звезде летает звездный трамвай с сетками на окнах, чтобы дети не падали вниз.

«На каждой звезде расположен один только город. В нем стеклянные дома, прозрачные, как стакан: возле каждого дома есть сад. Но какой»...

— Какой? — единым вздохом спросила ребячья толпа.
— По-моему, сад очень хорош. На низких, удобных деревьях, как яблоки, зреют там резиновые мячи. Одна сторона у них — та, что повернута к солнцу — розовая. Другая — та, — что в тени — голубая.

— Небось, нельзя рвать-то? — жадно спросили из толпы.

— Каждый может нарвать себе полную шапку спелых мячей. Для этого они и растут. Но это еще не все.

— А что же еще?

— Главное то, что всеми городами управляют дети не старше десяти лет. Они заведуют всеми делами, они командуют взрослыми. И вечером, в восемь часов, они отсылают их спать. Вот что такое созвездие Леденца.

Товарищ Грабец коварно замолчал: ядовитое жало вонзилось достаточно далеко.

— Послушайте, — сказал Миша Толкунов, самый старший из всех. Ему недавно исполнилось семь лет и, ясное дело, он метил в правители города.

— Послушайте, как бы нам это туда залететь. Нам, вот всем. Всем двором. Можно это? Мы все согласны.

— Собственно говоря, можно, — невинно ответил Грабец. — Но для этого кое-что нужно. Для этого нужно думать только об этом. Только об этом, и ни о чем другом... Иногда особым образом это становится известным на созвездии Леденца. И ночью, когда все спят, прилетает оттуда аэроплан, сам синий, как ночь. Вместо пропеллера жужжит и сверкает у него большая звезда. Он забирает всех, кто думал о нем. И тогда...

Товарищ Грабец умолк. И все молчали. Сада больше не существовало.

***

Сады в цветуПоздно вечером после заседания мощный радио приемник Грабеца уловил концерт из Варшавы. Это был Григ, северная весна, нежная, как олений глаз, гуль-гуль-гуль, бормотание сонной гагары и теплый звездопад над уснувшей бухтой.

Постепенно комната Грабеца затянулась туманом: от нее осталось только окно, висящее во вселенной, осыпанное Млечным Путем. Дрожание эфира в пространстве. Жужжание звезды. Быть может, профиль крыла за окном. Никакой земли. Да и зачем!

Внезапно во все это звездное плетение, словно камень в паутину, ворвался звонок. Миша Толкунов пришел с верхней площадки и позвонил очень сильно, как, вероятно, не посмел бы сделать этого днем.

Он, очевидно, уже спал и проснулся. Он выскочил прямо из постели — в ночной рубахе и босой.

— Так это ты? — сказал туманным голосом Грабец. — Прекрасно. Значит, летим?

— А как же! Обязательно. Я за этим и пришел. Только вот ведь что: нам ведь скоро обратно надо. Когда стает снег. Сад сажать. Пустят нас оттуда, или как? Я за этим и пришел.

И в ожидании ответа Миша вздохнул полной грудью, как будто цветущая яблоня будущего сада выросла здесь же, на лестнице.

Вера Инбер

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top