Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Фельетон / Прогулка По Музею

Прогулка По Музею

«Калоши будьте добры оставить и портфель. Каталог? Нет, у нас без ка­талога, и так каждому все сразу вид­но. А кроме, наверху и об'яснители есть». Тут швейцар лукаво улыбнулся. Значение этой улыбки мы поняли лишь потом.

Укразия (1925)Войдя в первую залу музея, мы уви­дели юношу, который, сидя у письмен­ного стола, словно забавлялся картон­ными фигурками. Мы подошли ближе. Да, в самом деле, вот он берет одну фи­гурку, приклеивает к ней ярлычок, на котором крупным шрифтам написано — «злобный фашист». Рядом валялась другая фигурка с ярлычком — «прекрас­ная большевичка». Поодаль стоял картонный домик с большой надписью на фронтоне — «мрачная тюрьма, но он из тюрьмы убежит». По столу были раз­бросаны в беспорядке картонные фи­гурки, модели автомобилей, аэропланов, пулеметов, сердец, пронзенных стрелой, амуров с крылышками и всякого про­чего барахла. На полочке над столом стояло несколько книжек. На корешках мы прочли: «Полный каталог заголов­ков для глав», «Сборник аристократи­ческих имен», «Сотня драматических сюжетов», «Книга  идеологических ре­цептов».
— Сложная у вас кухня, — обрати­лись мы к юноше, — это что же, ку­кольный театр?
—  Нет, — пробурчал юноша, — это мастерская Халдетидром'а...
— Как?
— Ну, да, халтурно-детективно-идео­логического романа. Разве ж вы не знае­те? Ведь я большой специалист, автор «Укразии» и «Четверги мистера Дройда». Меня и посадили сюда, чтоб пока­зать, как это все делается.
— Вы что ж, экспонат?
— И экспонат, и об'яснитель, со­гласно порядка этого музея. Неловко, конечно. Приходят, смеются, а я об'ясняй... Как будто я виноват, что меня печатали. Нет, отбуду срок — и к чорту, довольно, займусь кооперацией. Ладно. Позвольте вам об'яснить технику при­готовления Халдетидром'а: это просто берется стертый штамп, пропускается через сюжетную машинку...
— Спасибо, — перебили мы его, — как-нибудь в другой раз.
Внимание наше привлекла странная сцена. Несколько человек разного вида и возраста, и повидимому социального положения, взявшись за руки, образо­вали круг, посреди которого на возвы­шении стояла и тряслась молодая де­вушка. Люди в кругу внимательно всматривались в девушку, и о чем-то горячо спорили. Одного из них мы узнали: это был знакомый писатель, автор романа «Победа»
— Вы о чем спорите? — спросили мы.
— Да вот, — ответил наш знако­мый, — тут музей дал об'явление, что найдена «затрепетавшая девушка», ав­тора просят явиться. Я и явился, ведь это у меня «девушка затрепетала», узнав о смерти Ленина. А оказывается, тут еще голубчики нашлись, и у них то­же «девушка затрепетала». Но это безусловно моя, она у меня по особому трепещет, идеологически, а у них, кто их знает почему, трепещет, может, про­сто крысы испугалась. Девушку мне возвратить должны, она еще пригодит­ся, — Надей ее зовут...
— Ну, если Надей, так значит это ва­ша, — успокоили мы его.
Рядом стоял человек, занимавшийся почему-то малярным делом. Он то и де­ло опускал кисть в ведро с густой крас­ной краской и тщательно закрашивал страницы лежавшей перед ним боль­шой книги. Мы заинтересовались, и он любезно об'яснил нам:
— Видите ли, я автор «Огненной ла­пы», — знаете, печаталась в «Красной Нови». Демонстрирую новый способ творчества, думаю взять патент. Если тщательно закрасить романы Бенуа красной краской, аккуратно обсушить, кой-где подчистить ножичком, переме­нить имена, оставив, конечно, экзоти­ку — получается прекрасный советско-колониальный роман. Патент взять не­обходимо, потому, знаете ли, охотников много найдется... С чем мы не могли не согласиться. Но с этим не согласился элегантный гра­жданин, пристально глядевший в при­ставленный к глазам бинокль:
— Колониальный роман? Глупо! Пол­ное непонимание социального заказа. То ли дело роман индустриализующей­ся, коллективизирующейся, социализи­рующейся, и вообще ирующейся деревни.  Я вот написал. Читали? «Поросль» называется. Роман с колхозом и трогательным концом.
—  А зачем вы в бинокль смотрите?
—  Да вот пристали ко мне, что я де­ревни не знаю. То-есть — ни в зуб. Что ж, я не гордый, начал изучать. — И он передал нам бинокль. Мы увидели прекрасно сделанную модель деревни с кулаками, середняками и бедняками, с селькором и ячейками и прочими ак­сессуарами.
— И этого достаточно для изучения? Модель через бинокль?
— Прекрасная ведь модель, сделана по специальному заказу музея. А би­нокль — полевой. Почему ж не изучить? Мы хотели было склониться перед таким оптимизмом, но услышали вдруг нарастающий гул ожесточенного спора. Мы прислушались. Оказывается, шел спор между претендентами на приз му­зея за самое скверное произведение ли­тературного сезона.
— Если приз будут давать за безгра­мотность, — мрачно бубнил автор ро­мана «На пьяном кресте», — то я опре­деленно первый кандидат... «Он тере­бил ее за подбородок или за подмыш­ку» — кто так напишет? Ну-ка, пере­плюньте!
— И переплюнем, — с благородством в голосе заявил автор романа «Закрайщина», — у меня, например, «Седые бакенбарды Федотыча почтительно скло­нились к уху Александра Львовича и довольно явственно прошептали». Не угодно ли! Шепчущие бакенбарды — это вам не подмышка...
— Ни черта не понимаете, — презри­тельно отнесся автор «Ущелья Смер­ти». — Безграмотно писать нынче ка­ждый умеет. Главное дело — это букетец пошлости преподнести, чтоб такой за­пашок пошел... У меня это здорово сде­лано.
—  Не люблю хвастовства, — задум­чиво произнес автор повести «Белая Гибель», — и велика ли трудность Кав­каз обслюнявить. Пошлость должна пробивать себе новые пути, совершать небывалые завоевания. Будьте добры, попытайтесь, как я, обслюнявить и опошлить гибель Амундсена, а потом разговаривайте!
— А про меня забыли, — горько за­плакал автор «Рынка любви», — я, я как замечательно про любовь...
— Уж не пошлее, чем я насчет про­блемы интеллигенции, — рявкнул ав­тор «Инженера Далматова». И тут поднялся невообразимый шум. Зажав уши, выбежали мы из музея.


Конечно, это утопия. Музей халтуры и дурного вкуса еще не открыт. Но ведь он нужен! Нужен музей, где демонстри­ровались бы на черных досках отдель­ные фразы и целые страницы в стиле трепещущих девушек и говорящих ба­кенбард, где коллекционировались бы бессмертные образцы литературной пошлости, где изучались бы методы построения халтурно-деревенского, халтурно-производственного, халтурно-экзотического романа, где имелись бы ка­талоги словесных штампов, и штампо­ванных персонажей... И не из одной за­лы беллетристов должен состоять этот музей. А зала критиков? А собирательный портрет молодого человека, упраж­няющегося в «марксистской рецензии»? А опусы критиков, перевирающих ци­таты, приписывающих цитату из одно­го писателя — другому? А домыслы на­ших Катонов о том, как чувствует себя такой-то писатель на таком-то собра­нии? А сборник наиболее популярных ругательств «марксистского образца»? А сравнительная таблица штампов, при­лагаемых к пролетарским писателям, к крестьянским, к попутчикам, к Ивано­ву, к Пильняку? Как поучительна, как красноречива была бы эта зала. Но пройдемся дальше, по другим за­лам. По залам кинокадров из «Живо­го трупа» и «Хромого барина». По за­лам живописи, где будут жестоко бо­роться Пчелин с Бродским. По залам прикладных искусств, где будут экс­понироваться обертки мыла треста Тэжэ, и статуэтки Мосторга. По залам музыки, где оглушают нас авторы идео­логических романсов и производствен­ных опереток... Такой музей должен быть создан. Ес­ли бы даже для того, чтоб найти поме­щение для него, пришлось бы потеснить­ся нашей Академии Художественных Наук. Что скажут по этому поводу то­варищи из ГАХН'а?

Михаил Левидов

Литературная газета №3. Вторник, 7мая 1929г.

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top