Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Фельетон / Кафе «Файф о'клок»

Кафе «Файф о'клок»

Степан Михайлович Смородинов, бывший советник коммерции и директор-распорядитель российского страхового общества «Саламандра», пошагал по комнате и, поглаживая холеную бороду, сказал своей жене, Клавдии Ивановне:

— Я закрываю мое дело. Надо произвести реорганизацию. Я думаю, Клаша, в воскресенье устроить деловое совещание.

Клавдия Ивановна слушала мужа, но думала о шелковом гарнитуре белья, покупка которого теперь откладывалась на долгий срок.

Кафе "Файф о'клок"В воскресенье к Степану Михайловичу пришли его друзья с женами. Заусайлов, негласный пайщик хлебопекарни «Красный Пекарь», привел с собой сестру, поклонницу джаз-банда и чарльстона, Мери Григорьевну, и мужа ее, владельца мебельного магазина, Дробина. Клавдия Ивановна рассадила в первой комнате, столовой, женщин, а во вторую, еще по-старому называвшуюся будуаром, спровадила мужчин.

В «будуаре» Степан Михайлович попросил Дробина писать протокол, а бывшего консультанта «Московской Стройки», Германа Курца, — председательствовать. Курц постучал чайной ложечкой о пустой стакан и объявил совещание открытым. Степан Михайлович рассказал о своем положении, пожалел, что приходится бросать помещение на бойком месте и предложил открыть на артельных началах кофейню. Все наперебой стали кричать и спорить. Курц, от волнения попадая ложечкой мимо стакана, надулся, как индюк, и завизжал:

— Ruhig, meine Herrn! Наш программ имейт шетире вопрос, — и заглянул в записку, подсунутую Степаном Михайловичем, — erstens, форм коллектиф для эксплоатаций кафей!

Заусайлов попросил слова.

— Врать не стану! В нашем положении подсобное дельце — благодать! Только в нонешнее время намаешься с устройством! Мой приятель Галкин, из Охотного, так сварганил молочную кооперацию, полез в кустсекцию, а ему начисто отказали! Тоже парень-то не дурак: имел в артели одного коммуниста!

— Значит, одного мало! — авторитетно заявил Дробин. Мне в аукционной камере давно советуют — «возьмите в завы партийца, в раю жить будете!»

— По-нашему, тут политика ни при чем! — возразил Слютиков, пряча заскорузлые руки под стол. Он заведовал продовольственным магазином «Николо-Спасской кооперации», считал себя опытным хозяйственником и давал это понять другим. — Будь ты сам Карл Марксович и недовесь пятьдесят грамм, тебе расчетную книжку в зубы, и айда в Рахмановский!

Когда все отговорили по третьему разу, Курц от имени собравшихся попросил Степана Михайловича высказать свое мнение.

— Я согласен, что нам необходима артель!

— Но какая артель? Если мы хотим регистрироваться в кустпроме совнархоза, то нам необходимо пойти к нотариусу, предъявить ему наши профессиональные билеты, и нас исключат из союза. Конечно, никто из нас этого не сделает, потому что многие не состоят в союзе, а другие не бросят службу. Я предлагаю другое: мы должны организовать из наших жен и доверенных лиц частный коллектив, а сами будем потихоньку помогать!

— Хорошо, да не очень!—воскликнул Дробин. — Артели с патента скидка, а коллективу никакой!

— Вот и договорились до самого главного! — ответил и снисходительно улыбнулся Степан Михайлович. — Мы выберем бесплатный патент!

— Мы приглашаем в заведующие нашим кафе Жмуркина!

— А это что за птица?

— Мой старый приятель, инвалид первой категории!

— Ах, черт подирай! — не выдержал своего восторга Курц и вскочил со стула.

Дробин написал протокол об организации трудового коллектива «Освобожденный Труд», в который вошли жены присутствующих. Заведующим кофейной был назначен Жмуркин, с единоличной ответственностью перед административными и финансовыми органами и с ежемесячным окладом в сто пятьдесят рублей. Тут же в юрисконсульты пригласили Степана Михайловича, в казначеи — Слютикова, а в секретари и делопроизводители— Дробина. Долго спорили о названии кофейни. Степан Михайлович пригласил в комнату женщин, и, по настоянию Мери Григорьевны, окрестили кофейню по-английски: «Файф о'клок».

В первой комнате был накрыт раздвинутый до отказа стол, на нем змейкой извивались жестяные коробки с анчоусами,Кафе "Файф о'клок" скумбрией, шпротами, провансалем, тарелки с нарезанной севрюгой, семгой, колбасами, ветчиной. Около десятка бутылок с вином, два графина с водкой, высокие кувшины с лимонадом и морсом, длинногорлые вазочки с тронутыми морозом хризантемами, — все радовало глаз и сердце. Женщины привели в порядок свои туалеты, мужчины откупорили бутылки. Когда Слютиков, перестав стыдиться своих рук, выхлебнул бокал лимонада и уверял, что это настоенная на лимонной корке водка, Степану Михайловичу доложили, что его спрашивает солдат. Смородинов вскочил со стула, вышел в переднюю и вскоре вернулся под руку с рыжеусым инвалидом, правая нога которого была на деревяшке.

— Позвольте вам представить пролетария и бойца, товарища Жмуркина. Ура!

Пока гости кричали «ура», Жмуркин быстро прохромал к столу, сел на стул Степана Михайловича, выпил его стакан вина и закусил его куском ветчины.

— Ты что ж не угощаешь, мадам? — спросил он оробевшую Мери Григорьевну и, не дожидаясь ответа, схватил одной рукой бутылку мадеры, а другой придвинул к себе салатник с провансалем.

Кафе "Файф о'клок"Чтобы как-нибудь унять гостя, Степан Михайлович протиснулся к нему с левого бока и стоя сказал ему, что его, Жмуркина, собрание членов «Освобожденного Труда» утвердило заведующим кофейной «Файф о'клок». Услыхав сумму жалованья, инвалид оттолкнулся от стола.

— Кому сто пятьдесят? — заорал он, мотал головой и закатывая глаза, как попугай. — Думаешь, на нас спросу нет, а ты вот выискался и осчастливил Жмуркина! Отправить тебя в МУУР, Мурочка покажет тебе, мамашку твою за ляжку!

Тут Степан Михайлович не выдержал, схватил Жмуркина за руку, открыл дверь будуара и втолкнул его туда. Через несколько минут оба они вышли из комнаты. Инвалид, приглаживая рыжие усы, смотрел исподлобья, Степан Михайлович, наоборот, весело обводил всех глазами:

— Господа, мы допустили ошибку! — воскликнул Смородинов. — Заведующему кафе полагается натуральное довольствие, прозодежда и прочее. Всего с жалованьем двести пять рублей. Вы не возражаете?

Гости согласились, Степан Михайлович пожал Жмуркину руку и велел Дробину исправить протокол. Мери Григорьевна завела крошку-патефончик, крошка заорал не своим голосом английскую песенку, чужие мужья обняли чужих жен и поплыли с ними в фокстроте.

Под кофейню Степан Михайлович уступил свой магазин санитарии и гигиены на Сретенке. Ящики с бандажами, предохранителями и всевозможными суднами поставили к контору. В витрине вывесили картон: «Здесь в скором времени открывается кафе», и тогда Герман Курц привел техника «Московской Стройки». Техник осмотрел помещение, вымерил, прикинул на листочке смету, Курц одобрил ее, и смета, как пуля, пролетев все комиссии и отделы, была утверждена. В две недели отремонтировали помещение и тогда пришел Дробин со своим старшим мастером. Мастер пошагал по помещению, приложил к одной, к другой стене складной метр, написал огрызком карандаша колонну цифр в записной книжечке, показал Дробину; тот не смотря кивнул головой, и со следующего дня в кофейню повезли столики, стулья, прилавки, зеркала, картины, ковры, коврики, плевательницы, гардины и кучу той дребедени, которой не подберешь названия, но без которой ни одна первоклассная кофейня не может существовать, Степан Михайлович позвонил по телефону Слютикову, хозяйственник приехал на автомобиле, предложил Степану Михайловичу написать заявление о доставке продуктов в кредит, на ходу положил заявление в свой «ответственный» портфель, и на следующий день продовольственный магазин «Николо-Спасской кооперации» уведомил, что коллективу «Освобожденный Труд» предоставлен просимый кредит.  В субботу утром повесили вывеску, где золотыми латинскими буквами горело название кофейни. Вечером распределили, кто будет подавать посетителям и кто готовить на кухне. Женщины едва не поссорились друг с другом: каждая хотела сесть за кассу, но это опасное место давно было забронировано Степаном Михайловичем за Клавдией Ивановной. Курц сказал, что всякий труд возвышает человека, и, по ехидному предложению Мери Григорьевны, его уполномочили быть кухонным мужиком. Немец числился лицом без определенных занятий, ему это предложение было на руку, и он с удовольствием согласился чистить котлы, топить плиту и выносить помойное ведро, чтобы впоследствии зачислиться в профессиональный союз.

В воскресенье в одиннадцать часов утра в кофейню явился струнный оркестр. В полдень в кофейню прибыл Жмуркин, обошел со Степаном Михайловичем все углы и закоулки, все попробовал и все потрогал руками.

— Старайтесь, братишки, — воскликнул он. Подымай нашу кофейную артель на международную линию.

— Ура!

Степан Михайлович пошел отворять дверь, Клавдия Ивановна перекрестила его вслед, пианист занес руки над клавишами, и, как только Степан Михайлович повернул ключ, оркестр громыхнул «Интернационал». Словно куры перед новым курятником, публика забегала взад и вперед, стала засматривать в окна, и вдруг по одному, попарно, по трое — хлынули в кофейню. Этот день дал такую прибыль и надежду, что члены «Освобожденного Труда» прониклнсь друг к другу любовью, и даже Жмуркин, нахально отправивший в рот с добрый десяток пирожных, был прощен и обласкан.

Замечательная идея бывшего советника коммерции защищала коллектив от всяких непрошеных гостей: приходил ли представитель из месткома Нарпита, ему сухо заявляли, что здесь частный коллектив, и колдоговор не нужен; появлялся ли инспектор охраны труда, ему вежливо говорили, что здесь нет членов профсоюза и, собственно, охранять некого; прибегал ли жердястый управдом Юдилевич за получением арендной платы со Степана Михайловича, ему честно указывали, что арендатором кофейни является «Освобождённый Труд»; посещал ли кофейню очкастый громовержец — участковый финансовый инспектор, ему выпускали навстречу Жмуркина, инвалид доставал из-за пазухи временное бесплатное свидетельство,  вертел головой и на крик кричал:

— Ты что, проверять желашь? Я на фронту за тебя ногу потерял! А ты кака така шишка, мамашку твою за ляжку!

У Слютикова переводился продовольственный магазин на другую улицу, освобождалось помещение, и Степан Михайлович предложил на тех же началах открыть вторую кофейню. Это предложение было единогласно принято, Слютиков положил в «ответственный» портфель второе заявление «Освобожденного Труда» в «Николо-Спасский кооператив».

Уже Герман Курц налаживал ремонт при помощи «Московской Стройки», Дробин велел своему старшему мастеру готовить столики и стулья, женщины стремились быть кассиршей в новой кофейне, но это опасное место было давно забронировано Степаном Михайловичем за собой.

В эти дни в кофейню «Файф о'клок» опять прибежал Юдилевич, и на этот раз его сопровождали дворник и водопроводчик.

— Хозяйка, хозяин где? — спросил управдом Клавдию Ивановну.

— Вы, наверно, спрашиваете нашего юриста, — ответила она, помня наставления мужа, — он в конторе.

Юдилевич вошел в контору, сел против Степана Михайловича, положил портфель на колени и, хлопнув по нему рукой, спросил:

— Вы мне платите или не платите?

— Договор об аренде передан в консультацию МУНИ!

— Не идиотничайте! — посоветовал Юдилевич. — МУИИ берет меня за шиворот.

— Прекрасно — заявил Степан Михайлович, поглаживая бороду. — Я поговорю с товарищем Жмуркинын, на него заключается договор и он, как инвалид первой категории...

— Ай, инвалид ваш! — прервал его Юдилевич. — Он такая же первая категория, как я дочь папы римского! Но не в этом дело! — и, вынув из портфеля «Торгово-Промышленную Газету», протянул ее Степану Михайловичу.

Кафе "Файф о'клок"Смородинов читал, а буквы играли в чехарду, становились вверх ногами и вертелись колесом по справке: «... впредь льготы будут предоставляемы инвалидным артелям, а инвалиды-одиночки будут приравнены к частным гражданам». Степан Михайлович спросил, сколько ему надо заплатить, и сказал, что справится в кассе. Он, действительно, подошел к Клавдии Ивановне, нагнулся к ее уху и прошептал:

— Собери всю выручку и поезжай домой. Я сию минуту приеду!

Пока Клавдия Ивановна выполняла его приказание, Смородинов собрал в конторе членов коллектива.

— Господа! — воскликнул он с дрожью в голосе. — Наш Жмуркин не имеет льгот! Вот товарищ Юдилевич все расскажет...

— Юдилевич больше ничего не расскажет, — рассердился управдом. Как первое предупреждение, я вам закупорю водопровод и канализацию! Идемте, товарищи! — обратился он к дворнику и водопроводчику.

Когда три решительных человека вышли из конторы, Герман Курц снял синий фартук, и, поправив свой крахмальный воротник и манжеты, сказал:

— Это есть калоссалише скандаль! Nicht wahr?

— Мы устроим деловое совещание, — ответил бывший советник коммерции. Я, пожалуй, открою магазин санитарии! — и он ласково посмотрел на ящики, где хранились запасы бандажей, поясов, суден и прочих гигиенических предметов.

Очерк Матвея Ройзмана. Фото-иллюстрации А. Шайхета.

«Огонек» №13. 31 марта 1929 г.

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top