Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Фельетон / Бог имеет городовых

Бог имеет городовых

— Иисус Навин, остановивший солнце, был всего только сумасброд. Иисус из Назарета, укравший солнце, был злой безумец.

— И вот Мендель Крик, прихожанин нашей синагоги, оказался не умнее Иисуса Навина. Всю жизнь хотел он жариться на солнцепеке, всю жизнь хотел он стоять на том месте, где его застал полдень. Но бог имеет городовых на каждой улице. Городовые приходят и делают порядок.

— День есть день, и вечер есть вечер. Все в порядке, евреи, выпьем рюмку водки!

Так говорит старый раввин в пьесе Бабеля «Закат».

— Все в порядке! — утешает он своих прихожан.

«Бог имеет городовых!» Еврейская мещанская улица в городах и местечках западного и юго-западного края все еще ходит в синагогу, где под заунывное пение кантора, между молитвами — горячо торгуется:

— Почем пшеница?— поет один прихожанин на мотив молитвы.

— Руп четыре, руп четыре, — отвечает нараспев другой молящийся, прикрывая «талесом» четыре пальца!

Дошивает, умирает, задыхается серое, отвратительное, напыщенное, надутое, насквозь мошенническое, лицемерное, ханжеское, торгашеское и все, позабывшее и ничему не научившееся еврейское мелкое мещанство.

Впитав в себя все отвратительные свойства крупной буржуазии, но без ее размаха и культурных навыков, мелкое еврейское мещанство — торгаши, лавочники, спекулянты, посредники и агенты, бывшие домовладельцы и нынешние «безработники»—с мелкими душонками и хитрыми глазками, чья мечта—заграница, чьи помыслы — профсоюзный билет,—перерождается и погибает...

Как зубры в Беловежской пуще, медленно вымирают эти персонажи Юшкевича и Бабеля — серое, нудное, обрядовое, ортодоксальное еврейское мещанство в городах и местечках.

Новая жизнь, другой ветер, постепенно, как нафталин — моль, выветривает эти паразитические элементы былой жизни. В городах западного, юго-западного края, на улицах еврейского «гетто» больших центров—в пригородах Винницы или Проскурова, в синагогах Касриловки или какой-нибудь Шепетовки—еще, конечно, красуются эти мелкобуржуазные фигуры, еще живут старые обряды, еще силен стимул:

— «Как у людей!»

Но все это бессильно и беспочвенно, как добегающая до берега волна...

Поистине, эти Дудьки Юшкевича, эти бабелевские герои Молдаванки, весь уклад когда-то крепкой жизни мелкого еврейского мещанства отходит в область преданий и анекдотов.

Новый быт захватил и это затхлое царство, и под его хирургическим ножом умирают сваты, резники и свадебные гости, откупщики и раввины — все эти презрительные еврейские «дамы — патронессы», и ловкие дельцы, и надменные «хлебные короли», и жалкие, прибитые Янкелевичи из «Комедии брака», которые «хотят кусочек хлеба и имеют 6 душ детей, тоже унаследовавших отвратительную привычку кушать...»

Местечковая беднота, все эти герои Менделе Мохер Сфорима, -перемолотые революцией — уже сидят на земле,и, быть может, сам Вениамин III со своим Санчо-Пансо теперь, вместо «святой земли», нашел обыкновенную, трудовую жизнь.

Новая сказочная страна найдена для былых местечковых Дон-Кихотов в СССР...

И точно бурей, землетрясением, выбросило далеко отвратительную еврейскую буржуазию...

Нo серое мещанство еще живет, хотя и по-новому приспособливается к жизни.

— Говорите, как ребенок! — улыбнется горько старый Гольд из юшкевичевского «Человека воздуха»,—говорите, как ребенок.

Их нет, всех этих былых магнатов, богачей, миллионеров, у которых «своих наличными было 10 тысяч?» Их цет? Ничего подобного! Они, конечно, уже пьют кофе не в кафе, а у себя дома, и в кофе подбавляют немного цикория. Нельзя без цикория в таков время! Конечно, теперь не то, что раньше, когда люди богатели «после первого поджога», когда делали дела за чашкой кофе и в карманах носили сотни вагонов какао, кожи или мыла. Теперь разве есть у кого-нибудь мыло, когда оно сплошное Тажэ?!

Тут старый Гольд вздохнул.

Теперь, все бывшие персонажи Юшкевича отлично устроились на советской службе.

Увы, пленительные в свой яркости, сочные, как спелый арбуз, Семы Гольдманы и Ефимчики,—они исчезают, как бы этого не хотелось старому Гольду.

В украинских, южных кафе, именуемых теперь столовыми Нархарча, сидят совсем другие люди:

— здоровенный грузчик, советский служащий, студент, турист, экскурсант, и пришедшие после получки полакомиться мороженым работницы Швейпрома в красных платочках.

Как не похоже это на былое величие былого кафе — этого центра всей южной жизни, где рождались и умирали дела и идеи, где можно было себя показать и людей повидать, продать то, чего не было, и купить то, чего не нужно, где так легко опрокидывались целые вагоны товаров, где «делали» бриллианты, узнавали сегодняшний курс фальшивых керенок и «богатели», не подымаясь от столика!

Вымерло, вывелось, исчезло это развязное племя палетчиков и спекулянтов, циничных в своем презрении со всему, кроме наживы, шумном и нахальном, мелких сошек и крупных акул — биржевиков и валютчиков, специально создававших «разницу» на курсе, торговавших всем от халвы до железнодорожных нарядов, имевших в своих толстых карманах сотни проездных маршрутов и миллионы аршин сукна, леса, дров, или пароходы пшеницы,— словом, все, кроме двугривенного, чтобы заплатить за кофе!

Исчезло племя наживы этой формации...

А свадьбы, замечательные свадьбы в наемном зале или другом «общественном» ресторане, где специальный человек выкрикивал, что кто подарил новобрачным, где гости давили в карманах украденные огромные груши, где женщины сидели по одну сторону, а мужчины по другую, где старый ростовщик торговался за столом с женихом из-за приданого, где танцовали старый «фрейлахс».

И венчание под балдахином, и цилиндры или котелки на вспотевших лбах, и речь почтенного раввина, а послесвадебный пряник, белый и черный, и вдруг скандал и мордобой: это бьют неприглашенного гостя, которого не знают ни жених ни невеста.

Поистине, кошмарный мир копеечничества, скопидомства, ханжества, где люди, точно черви, копошатся в море грязи.

Умирает это еврейство, просто исчезает под солнцем СССР. Но растет, живет, наливается соками другое поколение—земледельцев-евреев на полях Херсонщины и Крыма.

Два полюса. Два мира. Сильные и решительные люди, возделанные посевы, хороший скот, артезианские колодцы выросли там, где была каменистая почва и голая степь.

17000 еврейских колонистов уже спят прочно на земле.

О, глупый Беньюмен III, герой старого Менделе Мохер Сфорима! Зачем искал он «свитую землю», так жестоко осмеянный Московским Еврейским театром? Она здесь, близко, на полях советских, под солнцем юга.

И какими разными кажутся евреи из местечек или городских кафе и евреи колоний!

— Две расы?—спросил сотрудник еврейской газеты в Лондоне «Джуиш Кpoникль».

— Это глубже: два класса, — ответили ему.

Родит земля, до сих пор безжалостная, родит хлеб, орошенная трудовым потом.

Родит земля советская новых людей. Вот они в селянских полушубках, в сапогах, в кожаных пальто, в мерлушковых шапках, с заступами в руках, новые люди, евреи-земледельны...

— Гарны люди и гарны робитники!—говорят о них соседи-крёстьяне.

И, точно в библейские времена, недавно в новых колониях ничего не было, кроме земли и неба, люди жили под открытым небом, спали под повозками и упорно строили свою жизнь. Двести тысяч гектаров земли отдано евреям-колонистам, в большинстве до сих пор не возделывавшейся.

Два еврейских мира живут почти рядом. И бессильны городовые бога спасти еврейское мещанства

И тупость антисемитов бессильна помешать росту и процветанию еврейского земледельчества!

Д. Маллори.

Картинки Владимира Любарова.

Источник: «Огонек» № 39. 25 сентября 1927г. (10-й год пролетарской революции)

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top