Вы находитесь здесь: Главная / Пролеткульт / Четыре встречи

Четыре встречи

1. Сен-Жермен-ан-Лэ

От вокзала Сен-Лазар в Париже до Сен-Жермен-ан-Лэ вы едете двадцать пять минут в дачном поезде. Через двадцать пять минут вы оказываетесь в тихом провинциальном городке. С террасы Королевского парка отлично виден Париж — весь серый, необъятный, охватывающий половину горизонта, знакомые купола соборов над дымным, колеблющимся облаком, над гарью и испарениями бензина. Говорят, в королевскую эпоху от знаменитой террасы до реки спускались по широкой, устланной коврами лестнице. Ни ковров, ни лестницы теперь нет. Но у вокзала есть старинные извозчичьи фиакры, которых уже не увидишь в Париже. Я посетил этот маленький старый городок и провинциальный домик с решетчатыми ставеньками для того, чтобы прочитать в рукописи мемуары одного человека. Они написаны на превосходном французском языке в форме писем к жене автора.

Четыре встречиАвтор мемуаров — бывший граф, кавалергард, генерального штаба генерал-майор, кавалер командорского креста «почетного легиона» и бывший военный агент российского императорского посольства во Франции. Я нарочно сообщаю весь формулярный список автора. К этому нужно добавить, что этот человек не принимал участия ни в одном белом нападении на Советскую Россию, что он один из редких офицеров старой армии, принявших Октябрьскую революцию, как факт. Кто знает, как безнаказанно сходят с рук белых хулиганские выходки за границей, тот поймет, что считать себя открыто другом Советской России — редкое и настоящее мужество. Я смотрел на статного, седого, шестидесятилетнего человека, который сам себе повар, и маляр, и садовник. Не легко и, вероятно, не без сожаления он снял блестящий мундир кавалергарда, генерал-майора и надел эту вытертую, домашнюю бархатную куртку.

В своих записках он рассказывал о детстве, об усадьбе его отца — генерал-губернатора, о пажеском корпусе, и это удивительно напоминало детство Кропоткина. Все это было знакомо по мемуарам и, однако, было интересно для нашего поколения. Там же, где автор касался четырехлетней войны 1914—1918 гг., его записки были драгоценным историческим документом.

Военному агенту российского посольства, генералу, через которого шли все сношения с штабами союзников, человеку, в ведении которого находились колоссальные военные заказы, есть о чем вспоминать. И здесь я не столько читал записки, сколько слушал суховатый ровный голос, законченные фразы, плавную речь живого свидетеля и участника событий.

Мы спустились вниз, в кухню, потому что мой собеседник должен был исполнять свои обязанности хозяина и повара. В промежутке между хлопотами о кастрюлях он рассказывал:

— …Для русского экспедиционного корпуса устроили в тылу публичные дома. Отдельные для офицеров и солдат. В первый же день офицеры вместе с полковым священником отправились в солдатский публичный дом.

Он умолкает, аккуратно снимает накинь с супа, уменьшает огонь и меняет тему.

Теперь он рассказывает об академии и пажеском корпусе, и в прозрачных, серых глазах — легкая и брезгливая насмешка: — Кстати, об императоре Кирилле. Это было до японской войны. Летом мы были на полевых съемках в Красном Селе. Я и мой товарищ по академии возвращались загорелые, в поту и в пыли и встретили великих князей Кирилла и Бориса, Нас пригласили к завтраку. За завтраком, в соответствующей обстановке, Борис спрашивает: «На кой черт вам эти съемки? Академия? Скука». Я не сдержался и ответил: «Мало ли какими неприятными вещами приходится заниматься. А вы думаете, нам приятно зимой на Невском становиться вам во фронт? Мы это делаем не ради вас…» После этого меня больше не приглашали к завтраку.

За окном уже вечер и густой мрак, точно мы не в двадцати верстах от Парижа, а в зимней даче за пятьдесят верст от Москвы. Мы возвращаемся наверх, и я рассматриваю фотографии на стене — портреты маршалов Франции и русских генералов.

— Это так… память, — говорит как бы извиняясь хозяин.

На письменном столе у бывшего военного агента и кавалергарда — книжка «Красной Нови», «Конармия» Бабеля и последний номер «Экономической Жизни».

2. Индустрия

В Берлине живет мой знакомый, — человек, с которым мы делили голод и веселье студенческих лет. С этим человеком спорить нельзя, и когда он сказал, что нам до обеда надо заехать в «Индустрию», я не оказал сопротивления.Четыре встречи

«Индустрия»оказлась солидной конторой на Фридрихштрассе. В комнате, где сидели клерки, висела большая карта Южной Америки, утыканная разными флажками.

— Имей в виду, — сказал мне знакомый, — это большое дело. Я покажу тебе настоящего финансиста. Колоссальные предприятия в Южной Америке. Двести миллионов марок капитала. Надо же тебе увидеть делового человека.

Из комнаты клерков мы вошли в зал заседаний правления. Большой, покрытый зеленым сукном стол и кресла напомнили мне актовый зал и выпускные экзамены. Из зала заседаний мы перешли в кабинет, большой, удобный, сияющий немецкой чистотой кабинет делового человека. Здесь была капитальная и только самая необходимая мебель. Из бесполезных предметов я заметил только портрет очень красивой женщины на письменном столе. Молодой человек с плоским носом и покатым лбом подал мне руку, и мой знакомый отчетливо назвал его фамилию:

— Бармат.

Затем они заговорили по-русски, не слишком громко, о делах. Пока они говорили, я вспомнил, где я слышал эту фамилию, и теперь и уже не сомневался в том, что именно господину Генриху Бармату обязана германская социал-демократическая партия кличкой «социал-барматы».

Затем я вспомнил фамилию социал-демократа и министра, состоящего на жалованье у торгового дома Генрих Бармат. И когда они кончили говорить о делах, я сказал: — О вас много писали в наших газетах года два назад…

— Ругали?

— Поругивали…

Он скромно усмехнулся и благожелательно осведомился:

— Ну, как живется в Москве?

Господин Бармат говорил по-русски с очень легким акцентом.

— Хотите чаю?.. По правде сказать, меня интересует Россия. Правда, мои главные дела в Южной Америке, но Россия… — И он задумчиво поднял глаза к потолку.

Я спросил господина Бармата:

— Вы бывали в Южной Америке?

— Никогда.

Мы обменялись взглядом. Каждый, по-видимому, предпочитал, чтобы говорил другой. Этим воспользовался мой знакомый и рассказал старый и ненужный анекдот. Господин Бармат заказал по телефону чай, но мой знакомый торопился, и мы простились. Швейцар подал нам пальто, служащие конторы с вежливым любопытством смотрели на нас. Мой знакомый подмигнул на карту Южной Америки и почтительно сказал:

— Двести миллионов марок. Факт.

— А как то дело, с министрами?

Мой знакомый шумно усмехнулся и пожал плечами.

3. Господин в котелке

В Берлине я купил некоторые принадлежности для радио и карманные электрические фонарики в маленьком магазине на Нюрнбергштрассе. Хозяин был русский, знакомый мне по прежним приездам в Берлин. В прошлом он был журналистом на юге России, а совсем недавно в этом же магазине торговал русскими книгами. В маленький магазин обычно приходили возвращающиеся в Москву радиолюбители и уходили нагруженные батареями и фонариками, которые так хорошо делают немцы.

В этот раз я зашел простится с хозяином и расспросить его о том, с какого вокзала мне удобнее ехать. В маленьком магазине было холодно, светилась раскаленная электрическая печка и громкоговоритель очень отчетливо передавал фокстрот.

— Это граммофон, — объяснил мне хозяин. В такое время не бывает передачи, станция передает обыкновенный граммофон. Это для того, чтобы мы, продавцы приемников, имели возможность демонстрировать покупателям работу нашего товара.

— А как же иначе, — сказал толстый, надутый человек в котелке. — Надо же поддерживать коммерцию.

Человек говорил отрывисто, повелительным и вместе с тем обиженным тоном. Так разговаривали отставные сановники, ново-временские журналисты и авантюристы со связями.

Потом он обругал местную русскую газету, и, очевидно, в расчете на слушателя, уезжающего в Москву, снисходительно похваливал новую Россию. Никто не поддержал разговора, и человечек ушел, брезгливо оттопырив губы.

— Это Альтшиллер, — сказал мне хозяин радиомагазина.  Помните дело Сухомлинова? Австрийский шпион. Отец его был австрийским консулом в Киеве и самым близким другим мадам Сухомлиновой.

Он уехал и оставил Сухомлиновой, в наследство своего сына. Между прочим, он рассказал мне любопытную историю. «Теперь это не имеет значения, — говорил он,— но надо вам сказать, что в свое время я подарил мадам Сухомлиновой шубу из соболей. Когда Сухомлинова арестовали, судебный следователь на допросе спросил меня, не делал ли я подарка мадам Сухомлиновой. Я, конечно, отрицал. Представьте, мне показали шубу мадам Сухомлиновой, шубу из соболей. Подкладка была подпорота, и сзади на каждой шкурке подлец меховщик поставил мою фамилию «Альтшиллер», «Альтшиллер». Заказчиком ведь был я. Так они посадили его в калошу. Забавно, неправда ли?»

Я оглянулся и посмотрел в окно. Господии в котелке ушел, и я подумал о том, как странно встречать людей, о которых чигал в специальных книгах и в архивных материалах. Они давно забыты, о них помнят только интересующиеся их эпохой люди. В сущности,  они уже не существуют. И вдруг увидеть их живыми, разговаривающими и покупающими радиоприемники в маленьком магазине на Нюренберг-штрассе!

Какая фантасмагория!

4. «Маленький креольчик»

Этот томный и меланхоличный блондин похоронил пять правительств:

правительство Николая II,

правительство Керенского,

правительства гетмана, Деникина и Врангеля.

Именно хоронил и отпевал в панихидно-эстетных стихах, которые он пел, вернее — читал нараспев. Он взял все, что плохо лежало у символистов, у акмеистов, он соединил «маленького карлика», выдуманного Блоком, с лиловым негром Гумилева и сиреневым трупиком импрессионистов.

…На креслах комнаты
белеет ваши блузки,
Вот вы ушли, и день так пуст и сер.
Грустит в углу ваш попугай Флобер…

Попугай говорит «жамэ» и «плачет… по французски». Чтобы разменять и сделать ходячей монетой изыски и вычуры настоящих поэтов, нужно быть далеко не бездарным версификатором, нужно быть изобретателем жанра. Этот человек изобрел жанр и врезался в эпоху, в быт, в котором он жил. Пьеро из «Шарфа Коломбины», Арлекин из «Веселой смерти», Пьеро Кузьмина, Евреинова, Судейкина оказался предметом широкого потребления в театрах миниатюр и на этраде. В последний год мировой войны города были переполнены земгусарами, тыловыми офицерами и шальными деньгами. Патриотические песни и барабанная поэзия надоела публике первых рядов и первоклассных ресторанов. Человек, который выдумал жанр «интимной» песенки, в сущности, шел по следам Игоря Северянина, занимался манерным, капризным щебетанием с эстрады, но, конечно, не имел лирической силы Северянина:

Воспеваю тебя, молодежь,
Ты всегда, даже стоя, идешь
И идешь неизменно вперед.
Где тебя что-то многое ждет.

Но «маленький креольчик» — карикатура на Северянина — отрицал даже эти невинные гражданские нотки, он торговал вырождением, пессимизмом и выражался так:

Вас уже отравила осенняя сырость бульварная

И я знаю что, крикнув, вы можете спрыгнуть с ума…

Северянин был наполовину эстрадный поэт. «Поэзоконцерт» называлась книга его репертуарных стихов. Его подражатель — его карикатура — назвал свою популярнейшую песенку сладостно-пошло «Кокаинетка.» Но он хорошо служил своей эпохе и своей публике, когда выкрашенный белилами, в потертом маскарадном костюме Пьеро стоял над ней на страде. Внизу менялась публика. Сначала это был земгусары и штабные тыловики, затем гетманские сердюки, затем дроздовцы, волчанды, шкуровцы, врангелевские конники первого полка. Но он был все тот же зеленолицый, бархатный Пьеро, продавец чужих перелицованных слов и звуков. Если бы кому-нибудь пришла и голову мысль смонтировать декоративное пано на сюжет исторический, на сюжет владычества белых, то на большом прямоугольнике следовало бы скомпоновать фантастические формы белых полков, их шевроны, значки, черепа, кресты, фантастические кредитки, похожие на этикетки винных бутылок, думки, колокольчики, карбованцы, орлы с короной, орлы общипанные, английские френчи, кэпи генералов из иностранных миссий, кортики, палаши и обязательно зеленолицего Пьеро в бархатном маскарадном костюме, певца и властителя дум этой невероятной, неправдоподобной буффонады.

В жизни он был веселый малый, остряк, с прекрасным аппетитом и самыми здоровыми привычками. Но так как он торговал наркотической эротикой, тлением и вырождением, то он играл роль дегенерата, наркомана и играл эту роль очень правдоподобно даже в те минуты, когда ел с аппетитом вареники с вишнями.

Четыре встречиЧто он делал в Константинополе и как оказался в Париже — тема для автора «Хождения по мукам». Осенью прошлого года он пел в самом дорогом эмигрантском ресторане на улице Комартен. Хозяин хвастался тем, что ресторан не по карману русским эмигрантам, но программа была вся из русских номеров, кроме джаз-банда из американских студентов. Квартет в боярских костюмах, притоптывая красными каблуками, пел «Вещего Олега», генеральская дочка мадемуазель Дидерихс выступала с русскими песнями, но «маленький креольчик» сохранил достаточно такта, чтобы петь откуда-то появившимся низким и приятным голосом старинные лирические романсы. Он не объявлял, как бывшая крестьянка Трубчевского уезда Плевицкая, «Гори моя звезда» — любимый романс адмирала Колчака.», он тоже пел о звезде — «Одной звезды я повторяю имя», но пел так, что это воспринималось как ностальгия, как тоска по утраченной родине. «Маленькие креольчики» и «попугаи Флоберы» еще оставались в его репертуаре, но он сохранял их для старой публики, для концертов в день полкового праздника лейб-гусаров и желтых кирасиров, ныне занимающихся перепродажей квартир и вилл на Ривьере.

Он спрашивал о Москве, слегка жаловался на то, что его «не пускают в Россию». Честно говоря, у него хватило бы публики на несколько концертов, иначе не стоило бы писать об упадочниках и богемьенах с Тверского бульвара. Но, конечно, это был бы вчерашний день, вчерашняя слава «маленького креольчика», «плачущего по-французски» в Париже, на улице Комартен. Мы простились. Серый парижский рассвет как бы просвечивал сквозь чернеющий камень домов. Кукла из дансинга, стилизованная кукла Пьеро, одетая в кружева и бархат, висела у него через плечо. Он махнул нам длинной прозрачной рукой и вошел в подъезд. И мы представили себе бархатного, зеленолицего певца — ветошь вчерашней эпохи, которою время смахнуло с эстрады и перебросило, как куклу через плечо.

«О, где же вы, мой маленький креольчик»…

Л. Никулин

Огонек 1929 год.

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.Обязательные поля отмечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Scroll To Top